Ну,и как же мне теперь плохо относиться к ТАКОМУ брату?

Жду!

АнтиПатичка,
Я сейчас напоминаю злого колдуна из сказки про Алладина - то есть мне надо разорваться на четыре части, чтобы везде успеть!
Но свои обещания надо выполнять! Так что очередной отрывочек:

***
Дежавю – так французы называют ощущение, будто все, что происходит с человеком, уже было с ним однажды.

Именно дежавю Бейли испытывал, когда, спотыкаясь о скользкие корни и утопая в размокшей на дневном солнышке грязи, пробирался сквозь сад Торнберда, пытаясь напасть на след Густава и загадочного незнакомца, который вовсе и не был теперь загадочен, им было известно его имя – вот только имя его, Йен Томпсон, ничего на самом деле не проясняло, а делало только в сто раз тяжелее и запутаннее. Дежавю – потому что точно так же он брел через этот же сад в канун Рождества, пытаясь найти сбежавшую Мег. Да, тогда его ноги скользили по насту, и вместо неприятного жара погони, от которого взмокла спина, он тогда чувствовал укусы морозного воздуха... Но в целом ощущения его были настолько похожими, что это даже пугало.

Да, все было похоже – и в то же время разительно по-другому. Тогда Бейли был испуган и смятен, но он точно знал, что в мире есть человек, которому он может доверять, как самому себе. Человек, который с ним в одинаковом положении относительно обитателей Торнберда. Бейли всегда сочувствовал людям в поместье, сочувствовал всем сердцем, но одновременно понимал, что их беды не относятся к нему непосредственно – он мог смотреть на них со стороны. И эта позиция – сочувственного наблюдателя – нравилась ему. Она лишь в первом приближении казалась граничащей с равнодушием. На самом деле тот, кто стоит в стороне, имеет большое преимущество перед тем, кто прямо вовлечен в события. Сторонний наблюдатель свободен – и потому может помочь.

Тогда, перед Рождеством, Бейли был не один в этом выгодном и полезном для всех положении. Тогда с ним была Сара.

Или, по крайней мере, он так думал.

Теперь все изменилось. И сам Бейли уже не был свободен, как прежде. Теперь он тоже стал жертвой тьмы, которая простерла свои крылья над Торнбердом.

И самое страшное было даже не то, что Сара обманывала его – предавала Уайта – пособничала злу, которое проникало в дом... Страшнее всего – для Бейли, который глубоко верил в изначальную доброту человеческой природы, всегда думал, что надо только дать людям возможность поговорить начистоту, и все самое неприятное в мире получит какое-то приемлемое объяснение... Страшнее всего для Бейли было то, что они все бросились на поиски мальчика, даже не поговорив как следует. Не дав Саре возможности сказать, что ею двигало.

Это молчание – эта затянувшаяся неизвестность – мучали Роберта едва ли не сильнее всего. Именно о несказанных словах, неразъясненных сомнениях жалел он, продираясь сквозь влажный кустарник в сгущающейся вечерней тьме.

Выслушав поразительное признание Сары, Уайт не стал ее больше ни о чем спрашивать. Он только кивнул, словно чего-то подобного и ожидал. Возможно, подумал Бейли с нехарактерным для себя раздражением на друга, он ее толком и не услышал – это было так в духе Уайта, пропускать мимо ушей то, что его в данную минуту не волновало. А наверное признание Сары и правда было для хозяина Торнберда... второстепенно. Да, они узнали наверняка, что Сара помогала кому-то проникать в дом – они узнали, что этот «кто-то» не чужой ей... Но Уайту дела не было до деталей – до того, что Бейли вот и вовсе не знал раньше, что у его невесты вообще есть брат! С точки зрения Уайта это были несущественные детали. Они не меняли главного – никто в доме все еще не знал, где Густав, и грозит ли ему опасность.

Добавлено (14.03.2011, 18:20)
---------------------------------------------
Выяснить, что с сыном, явно было для Уайта самым важным. И половинчатая искренность Сары, очевидно, убедила его: в данную секунду ей можно верить – она хочет помочь. И он позволил ей помочь. Может быть, просто потому что САМ очень хотел верить, что это принесет пользу?

Так или иначе, после слов Сары, на глазах у потерявшего дар речи Бейли мистер Уайт просто расправил плечи, исчез на секунду в недрах своей библиотеки, вынырнул оттуда с фонарем в руках (Бейли оценил его предусмотрительность – за окнами и правда начинало стремительно темнеть), и обратился к девушке с коротким – «Ведите!» Сара плотнее запахнула шаль – и поднялась на второй этаж.

Бейли и Уайт последовали за ней – в коридор, где, как прекрасно было известно Роберту, за одной из панелей прятался потайной ход, ведший в разрушенную католическую часовню в глубине парка. Уайт этому нисколько не удивился. Бейли, признаться, тоже – он только горько упрекнул себя за то, что не подумал о потайном ходе раньше. Как же иначе мог проникать в Торнберд человек со стороны?

Нет, Бейли не удивился. Он только вспомнил – с неожиданно острой болью в сердце – как показывал Саре эту панель – как она восторженно ахнула, когда он нажал скрытый рычаг, и панель бесшумно сдвинулась в сторону, открывая узкую темную лестницу... И как ярко сияло в тот день солнце за окном. И какие красивые блики лежали на темных волосах девушки, когда она отвернулась от зияющего прохода в стене, чтобы посмотреть Роберту в глаза...

И теперь, перед тем, как начать вслед за Уайтом спускаться по лестнице, Сара обернулась к Роберту и посмотрела ему в глаза. В ее глазах стояли слезы. В ее взгляде была мольба. «Пожалуйста, не суди меня раньше времени. Пожалуйста, дай мне все объяснить....»

И его сердце – глубоко раненное, истекающее кровью средце – привычно рванулось ей навстречу.

«Да», ответил ей его взгляд. Я не буду судить тебя. Я буду верить тебе – до последнего вздоха. Потому что я люблю тебя.

Ни он, ни она ничего не сказали друг другу. Он только коснулся мимолетно ее руки, судорожно сжимавшей отодвинутую панель. А потом они оба последовали за Уайтом в темноту старинного прохода.

Их путешествие по подземному ходу было куда комфортабельнее, чем можно было ожидать. Там не было ни сырости, ни паутины, ни крыс – ни одного из непременных атрибутов подобного места. Там было холодно, пыльно, и пусто. Никаких следов Йена Томпсона. Никаких следов Густава.

Тяжелая, обитая потемневшим от времени железом дубовая дверь на другом конце подземного хода не была заперта, и отворилась легко – без скрипа: видимо, ее хорошо смазали. Руины старинной часовни – с выбитыми окнами, и частично провалившейся крышей, и кучами полусгнившей листвы на каменных плитах пола – встретили их темнотой и пустотой. Ни единого огонька, никаких признаков жизни... Дверь, ведшая из часовни на улицу, была заперта изнутри на засов – значит, никто в последнее время отсюда не выходил.

Добавлено (14.03.2011, 18:20)
---------------------------------------------
Сара остановилась посреди часовни в очевидной растерянности. Уайт вопросительно посмотрел на нее, и она в отчаянии пожала плечами:
- Я не знаю, что и подумать. Он всегда назначал мне встречи здесь. Я была уверена, что он здесь и скрывается...

Уайт не сказал ни слова – только по его напряженным плечам можно было догадаться, до какой степени он разочарован тем, что их поиски пока ни к чему не привели – что они все так же далеки от выяснения того, куда делся Густав. В полном безмолвии он прошел к двери и отодвинул засов – он тоже открылся без скрипа, потому что тоже был отменно смазан.

Стоя на пороге, он обратился к Бейли – не хотелось думать, что он намеренно избегает смотреть на Сару, но выглядело это именно так:
- Роберт... Давайте продолжим поиски.

Бейли кивнул, и последовал за ним в сад.

Сара тоже пошла следом.

Больше всего на свете Бейли хотелось теперь обернуться к ней, сжать плечи – одно плечо, он мог сжать ей только ОДНО плечо свой единственной рукой, и хватит ему уже в мыслях представлять себе, что он может сделать то, что делают нормальные люди... Встряхнуть хорошенько – поцеловать в губы, сильно и больно – смяв их своими губами, наказав ее губы за то, что о стольком молчали – и вырвать из нее наконец правду – заставить ее сказать хоть что-то! Но у него не было возможности сделать это – не было времени на это. Это придется делать потом... Когда они найдут мальчика. Если они найдут мальчика.

И вот теперь Бейли плелся по заросшему парку, спотыкаясь на скользких корнях, и переживал свое дежавю, и старался унять бьющееся о ребра, тягостно саднящее сердце.

Подожди сердце, подожди... Ты еще не знаешь, чем успокоишься. Но ты успокоишься. Ты должно... Потому что есть же ведь на земле справедливость?

Уайт методично прочесывал парк, заглядывая во все излюбленные места Густава – на конюшни, в чащобу у дальнего забора, к домику на дереве. Он держал в руке фонарь, но Бейли время от времени ловил себя на мысли, что свет этому странному человеку не особенно нужен. Как он сказал ему однажды? «Ночь – мое царство...» Казалось, мистер Уайт прекрасно ориентируется и в темноте.

Путь их вел все ближе и ближе к морскому берегу – к обрыву и прорубленной в скалах лестнице, по которой Бейли когда-то спустился, прежде чем найти Мег у лодочного сарая. Роберт до сих пор с ужасом вспоминал свой проход по обледенелым ступенькам – ни один человек с двумя руками и представить не может, как сильно нарушает потеря конечности способность сохранять равновесие! В глубине души Бейли полагал, что искать Густава в районе берега бесполезно – они с Уайтом чуть ли не полдня просидели на скамье, с которой открывался обзор побережья – неужели они могли пропустить мальчика, если он гулял там? Однако говорить он ничего не стал. Зачем? Методичное движение вперед давало Уайту надежду. И он скорее всего просто не услышал бы Бейли – что бы тот ни сказал.

Через каждые две-три минуты Уайт выкликал имя мальчика.

«Густав! Густав! Густав!..»

Бейли казалось, что он никогда не слышал ничего страшнее, чем эти нарочито-спокойные звуки – ровные звуки, звуки голоса, который не хрипел и не срывался ни от волнения, ни от быстрой ходьбы – голоса, который самим своим ровным и сильным звучанием, казалось, пытался вернуть мир в равновесие... Словно, если дыхание Уайта не собъется, и не дрогнет его голос - все будет хорошо.

Добавлено (14.03.2011, 18:21)
---------------------------------------------
Наконец они достигли обрыва и лестницы в скале. И снова Уайт, ни слова ни говоря, начал спуск. И снова Сара, перед тем как последовать за ним, бросила на Бейли свой умоляющий взгляд.

«Дай мне еще времени... Дай нам еще надежды...»

И снова Бейли посмотрел на нее, и ответил, ни говоря ни слова: «Да».

Они находились, наверное, на середине спуска – Уайт впереди, Бейли сверху, замыкая процессию, - когда их ушей достиг звук, от которого Роберт вздрогнул, не зная, что ему испытывать – надежду или приступ тревоги.

На пустынном песчаном берегу в темноте лаяла собака.

Вспоминая этот момент потом, Бейли признавался себе, что на самом деле не заметил – просто не уловил взглядом – когда и как Уайт оказался у подножья лестницы. Молодой человек мог бы поклясться, что тому оставалось еще с десяток ступеней – но когда он успел преодолеть их? Казалось, Уайт очутился на песке одним молниеносным движением – каким-то кошачьим прыжком. И первый раз за несколько часов с его уст сорвалось не имя сына, а другое слово:
- Лоцман! Ко мне, Лоцман... Хороший пес. Где твой хозяин? Где Густав?

Лоцман ответил заливистым лаем, но сам из темноты появляться не спешил. Что могло удерживать собаку? Бейли от всей души надеялся, что ничего серьезного, и напряженно вслушивался в тональность собачьего лая. Он не казался ему тревожным – Лоцман лаял возбужденно, но без истерики. Он здоровался, а не просил помощи.

Стало уже совсем темно – единственной точкой света на берегу был фонарь Уайта... Слегка покачиваясь в такт торопливым шагам несшего его человека, свет фонаря проследовал по берегу вперед. И Бейли нисколько не удивила конечная точка, в которой пятно света, наконец, остановилось. Это был лодочный сарай, возле которого он нашел зимой Мег.

Почему-то он так и думал, что они сюда придут.

Уайт остановился у двери сарая. Лай Лоцмана явно доносился из-за нее. Подергал ручку – она не открывалась: видимо, была заперта изнутри... Вот и объяснение тому, что пес не спешил к ним выбегать – он не мог открыть дверь.

Уайт, загораживаясь ладонью от света фонаря, чтобы тот не слепил ему глаза, заглянул в запыленное окошко сарая.
- Густав!..

Впервые за весь день в тоне его голоса, произносившего имя сына, не было тревоги.

Добавлено (14.03.2011, 18:21)
---------------------------------------------
Мальчик был внутри сарая – он крепко спал, свернувшись на мотке каната. Как он умудрился не проснуться от лая Лоцмана – это тайна, на которую может ответить только сильно уставший одиннадцатилетний мальчишка...

Уайт не стал больше напрягать голос, пытаясь разбудить ребенка. Он просто взломал дверь в сарай – одним резким ударом плеча.

Треск досок Густава, наконец, разбудил. Мальчик сел на своей импровизированной постели, протирая глаза и щурясь от яркого света фонаря. Его кудрявые волосы торчали во все стороны, как птичьи перья.
- Папа? Что ты здесь делаешь? Смотри, какое я тут нашел замечательное место... Я хотел тебе показать, но потом заснул. Папа? Папа, почему у тебя такое лицо?..

Бейли не было видно, какое у мистера Уайта лицо, но он легко мог об этом догадаться. По тому, как вздрагивали его плечи. По тому, как порывисто он подошел к мальчику, и как крепко прижал к себе. По тому, как дрожали сжимавшие плечи ребенка пальцы.

Когда Уайт наконец заговорил, голос его звучал глухо, но подчеркнуто спокойно:
- Мы тебя немножко... потеряли, Густав. Ты хоть представляешь себе, как поздно? Уже ночь на дворе. Мы ищем тебя несколько часов.

Мальчик смущенно уткнулся носом в воротник отцовского пальто:
- Прости... Это случайно получилось. Мы с Лоцманом ушли гулять, и пришли сюда – по низу, по берегу, я знаю ты не любишь, когда я хожу то той лестнице, да и Лоцману там неудобно... И я обнаружил вдруг, что дверь в сарай открыта. Я удивился – она ведь всегда заперта, я думал она и не открывается вовсе. Я зашел, и оказалось, что тут совсем не заброшенное место – такое ощущение, что тут кто-то живет. Я подумал, может это тайное убежище, куда бегает смотритель О’Грейди – на свидания, или когда хочет выпить. И решил все осмотреть. Тут столько всего интересного... А потом я, наверное, заснул.

Уайт внимательно и серьезно выслушивал объяснения сына, а Бейли тем временем обводил взглядом сарай. Мальчик был прав – помещение вовсе не выглядело заброшенным. Как и в подземном ходе, здесь не было грязи или паутины. Среди лодочного инвентаря – каких-то веревок, старых весел и совсем уж непонятных железок – стояло, например, некое подобие тахты, застеленной чистым покрывалом. Возле нее – на перевернутом ведре, служившем импровизированным прикроватным столиком, - стояла керосиновая лампа, тарелка с остатками ужина (сырная корка и ломоть хлеба), и початая бутылка виски. В темном углу за тахтой виднелся запертый кожаный саквояж, а возле него стояла пара поношенных ботинок.

Сара смотрела на все это, изумленно подняв брови, а потом сказала едва слышно:
- Это его вещи – за это я могу поручиться... Этот саквояж – я видела его сотни раз. Значит, все это время он скрывался здесь! Но где же он теперь?

Уайт обернулся на ее голос, не выпуская руки сына из своей, и на мгновение сердце Бейли замерло от страха – выражение асимметричного лица не обещало девушке ничего хорошего. Слова его, впрочем, прозвучали вполне мирно:
- Это меня сейчас волнует меньше всего. Густав нашелся, и, слава богу, ваш брат не имел к его исчезновению отношения. Теперь я не выпущу сына из поля зрения... Вернемся в дом. Густаву пора спать. Мы поговорим позже.

Он поднялся, увлекая за собой Густава и игнорируя его вопросительные возгласы – «Брат? У мисс Сары есть брат?»

На берегу они замешкались лишь на минуту, чтобы дождаться Лоцмана – вырвавшись на свободу, пес использовал время с пользой, чтобы поноситься по песку. Отчаявшись дозваться пса, Густав крикнул в темноту:
- Когда нагуляешься, приходи домой!

Ответом ему был веселый лай.

Добавлено (14.03.2011, 18:21)
---------------------------------------------
Дорога к дому заняла у них гораздо меньше времени, чем прежние поиски. Но далась им – по крайней мере Бейли – куда тяжелее. По мере приближения к дому ему казалось, что ноги его словно налились свинцом – каждый шаг давался с трудом. Волнения остались позади, Густав благополучно нашелся... И между Робертом и его тяжелыми мыслями не было больше барьера тревоги. Ничто больше не мешало ему думать о том, что происходило в Торнберде – о том, какую роль во всем этом играла Сара... И о том, что это может означать для их отношений.

Он избегал смотреть ей в глаза. Теперь, когда они больше не волновались за мальчика, он боялся, что отведет взгляд.

Он с ужасом думал о том, что они скажут друг другу – он, Уайт и Сара – когда окажутся одни в библиотеке, где все еще лежала на полу разбитая кукла.

Дом встретил их тишиной – слуги, очевидно, собрались на кухне, а кто-то из них наверняка ушел в деревню – справляться, не видели ли Густава там. Свет в основных помещениях, однако, горел.

Уайт еще по дороге сообщил Густаву, что ужинать тот будет у себя в комнате. Мальчик не возражал – ноги его заплетались, он явно засыпал на ходу – день беготни на свежем воздухе давал о себе знать.

У подножья лестницы Уайт обратился к Бейли:
- Роберт, присмотрите за Густавом – отведите его наверх. Я зайду на кухню, возьму для него кусок пирога – кухарка должна была оставить – и стакан молока. – Он перевел взгляд на Сару, словно впервые за долгое время вспомнив о ее существовании: - А вы, мисс Томлинсон... Вам следует проведать свою пациентку.

Сара покорно кивнула, и двинулась вверх по лестнице.

Бейли, держа полусонного Густава за руку, пошел за ней. И на самом верху, прежде чем свернуть в коридор, все-таки заговорил – все еще не глядя на нее, и задал самый глупый из сотни вопросов, которые роились у него в мозгу:
- Томлинсон? Ты правда Томлинсон – или Томпсон, как... он?

Сара бросила на него быстрый взгляд и ответила тихо:
- Томлинсон. Как и он. Он сменил имя в Америке. Все эти люди – Уайт, Мег... Они знали его только там, и знали как Томпсона. – Она сделала паузу и сказала с тяжелым вздохом: - Он сильно изменился в Америке – не только его имя, но и он сам.

Бейли кивнул. Сказать ему сейчас больше было нечего.

Они замерли на мгновение в коридоре, прежде чем разойтись по комнатам – Бейли к Густаву, Сара – к Мег. И что-то – какой-то неясный шум – заставило Роберта задержаться и оглянуться, когда его невеста – невеста ли все еще? – открывала дверь в комнату своей пациентки.

И он увидел в освещенном дверном проеме пару, которая стояла посредине комнаты, слившись в отчаянно-страстном объятии.

Они были красивы и выразительны, как... Что за дурацкие ассоциации возникают иногда в мозгу, но Бейли не мог отделаться от своей – они были похожи на картину прошлого, 19 века, изображающую прощание Ромео и Джульетты у балкона. У Бейли были литографии с таких картин в его издании сочинений Шекспира – он помнил их во всех подробностях, потому что когда-то они волновали его мальчишеское сердце, заставляя томиться мечтами о несбыточных и сильных чувствах. Златокудрая, хрупкая Джульетта, склоняющая головку на плечо Ромео – темноволосого, смуглого, порывисто изогнувшего шею, чтобы урвать у нее последний поцелуй перед разлукой.

Он видел их теперь воочию, эти светлую и темную головы – видел красивые мужские руки, судорожно обнимающие хрупкие плечи девушки в скромном домашнем платье – видел девичьи пальцы, дрожащие на грубом сукне дорожного пальто, в которое был одет ее... возлюбленный? Возлюбленный, верно – кого еще девушка стала бы так порывисто прижимать к себе?

Сара остановилась на пороге и глухо воскликнула:
- Господи, Йен! Что ты здесь делаешь? Ведь я просила тебя...

Мужчина обернулся на звук ее голоса, и Бейли наконец увидел его лицо – молодое, капризное, очень похожее на лицо Сары – такой же деликатный, может быть слишком деликатный для мужчины, овал, тонкий нос, темные брови вразлет, подвижный, выразительный рот – только глаза у них отличались: у Сары они были темными, у Йена Томпсона – невозможно, пронзительно синими.

И эти глаза посмотрели теперь на девушку с вызовом, и темная бровь иронически приподнялась:
- Что тебя удивляет, сестренка? Я пришел за женщиной, которую люблю.

Спасибо тебе за обязательность!

Хорошо,что с Густавом все хорошо.И Йен к его исчезновению не имеет отношения!
И снова жду продолжения...

АнтиПатичка, тебе уже очень недолго осталось ждать. Скоро-скоро ты все узнаешь.

***
- Глупо, мистер Томпсон. Очень глупо. Не стоило вам приходить в этот дом.

Голос Уайта, прозвучавший прямо у Бейли за спиной, заставил молодого человека вздрогнуть и виновато стиснуть руку Густава – отвлекшись на удивительную сцену, разыгравшуюся в комнате Мег Жири, он совсем забыл о своем поручении отвести мальчика спать. Уайт появился так неожиданно и бесшумно – словно не пришел, как люди ходят, по скрипучей лестнице, а вырос из-под земли, будто привидение или какой-то... потусторонний дух. Это само по себе могло выбить из колеи – хотя, признаться, Бейли был до такой степени ошарашен всем, что случилось в этот день, что взволновать его сильнее было, кажется, уже невозможно. Но вдобавок ко всему в голосе Уайта, тихом и вроде бы спокойном, слышалась такая угроза и такая... внутренняя сила, что даже Бейли, который ни в чем не был виноват перед ним, похолодел. Не хотел бы он теперь оказаться на месте мистера Йена Томпсона.

Но Томпсон, очевидно, был не робкого десятка. Или обладал какой-то ухарской, и неясно на чем основанной, уверенностью в себе. Холодное «приветствие» хозяина дома его нисколько не обескуражило. Он только ухмыльнулся и с вызовом вздернул подбородок:
- И что же вы мне теперь сделаете, мистер УАЙ? Нельзя сказать, чтобы до сих пор вы мне успешно противостояли...

Бейли перевел взгляд на своего друга, ожидая резкой отповеди. Видит бог, у Эрика были все основания наброситься на Томпсона – выплеснуть на него поток обвинений, или даже ударить... Если в том, что случалось в Торнберде в последнее время, и в самом деле был виноват этот дерзкий незнакомец, то Уайт имел полное право просто вышвырнуть его в окно. И, зная теперь за Эриком склонность к вспышкам темной и пугающей ярости, Бейли чего-то подобного и ожидал. И даже, в меру своих скромных возможностей, поддержал бы подобное действие – пусть этот ироничный Йен хоть сто раз был братом Сары, поведение его было недопустимо – а то, что он заставлял сестру помогать своим гнусным проделкам, было и вовсе непростительно.

Но мистер Уайт в очередной раз удивил Бейли своей реакцией. Несколько секунд он молча смотрел Томпсону в глаза, и понять, о чем он думает, было совершенно невозможно. Потом его взгляд скользнул по лицу Мег – девушку было не узнать, она словно светилась изнутри. Потом посмотрел на Сару – она стояла, опустив глаза к полу, на щеках ее горели пятна румянца, вызванного, очевидно, стыдом за себя и за брата. А затем взгляд Уайта опустился на кудрявую голову Густава – мальчик стоял, все так же держась за руку Бейли, и выглядел неожиданно (по сравнению со своим обычным любопытством) равнодушным к происходящему – видимо, потому, что в самом деле страшно устал. И потому мистер Уайт, едва заметно кивнув каким-то своим мыслям, сказал, положив руку на плечо сына:
- Густав, твой ужин уже в комнате. Лоцман вернулся, Присси вымыла ему лапы, и я разрешаю тебе сегодня взять собаку к себе. Иди спать. – Густав покорно кивнул и развернулся в сторону своей комнаты. Уайт последовал за ним, бросив с порога: - Вы сглупили, придя сюда, Томпсон. Но еще глупее будет с вашей стороны теперь сбежать. Я вернусь к вам – очень скоро. Не вздумайте изчезнуть.

- Я никуда его не отпущу, – неожиданно для всех подала голос Мег, и Бейли увидел, как отчаянно тонкие пальцы девушки стиснули руку Томпсона.

Добавлено (16.03.2011, 10:30)
---------------------------------------------
Уайт посмотрел на нее так, словно обнаруженная ею способность говорить его несколько удивила, и обратился опять к Томпсону – задумчиво сведя при этом брови:
- И, кстати, я советовал бы вам перейти в гостиную. Я не допущу, чтобы в комнате моей подопечной находился среди ночи посторонний мужчина.

Мистер Томпсон, похоже, в смысле вспыльчивости мог дать фору хозяину Торнберда – в ответ на эту фразу, совершенно на взгляд Бейли естественную, он взвился так, словно его ударили. Кровь бросилась ему в лицо, и он рванулся в сторону Уайта (удержало его только то, что Мег так и не отпустила его руки), резко повысив голос:
- Вы не допустите?! Да какое право вы, черт возьми, имеете распоряжаться ее жизнью?.. Посторонний? Я?! Что вы возомнили о себе!..

С таким же успехом Томпсон мог бы орать на автомат – Уайт в ответ на эту вспышку только поднял предостерегающе руку, и сказал все так же спокойно и пугающе тихо:
- Тсс... Не надо кричать при дамах и при ребенке. Я занят сейчас. Мы поговорим позже.

С этими словами он развернулся и ушел.

Томпсон обернулся к Саре, явно ища ее поддержки:
- Ты слышала это? Каков наглец... «Я занят сейчас!»... – Эту фразу молодой человек произнес со зловещей монотонностью, очень зло и очень точно изобразив интонации мистера Уайта. – Я говорил тебе, этот человек – дьявол!

Сара наконец подняла глаза, и медленно покачала головой:
- А я говорила тебе, что ты судишь поспешно, не зная всех обстоятельств дела. И говорю тебе это сейчас... Ты сделал ему много зла, Йен – и без всякой причины. Тебе не стоит теперь задирать его. Молись, чтобы он простил нас – тебя, и меня.

Томпсон в ответ на это только возмущенно фыркнул.

Бейли, окончательно оставивший надежду хоть что-то понять, деликатно кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание:
- Хм. Может быть, нам в самом деле стоит уйти отсюда?.. Не думаю, что Уайт будет доволен, если вернувшись обнаружит нас на прежнем месте.

Молодые люди – все четверо – при этих словах переглянулись, кто встревоженно, кто с тенью усмешки... И Бейли неожиданно поймал себя на странном чувстве. Да, все происходившее в доме было чудовищно и драматично – да, они стояли на пороге каких-то ужасных открытий и откровений – жизни их вот-вот должны были перевернуться, ощущение опасности и тревоги было прямо-таки разлито в воздухе. Но, несмотря на это – а может быть именно из-за этого – Бейли вдруг охватила какая-то нервическая веселость. И он осознал, глядя на лица вокруг себя, что остальные разделяют это чувство. Они стояли посреди комнаты, как нашкодившие школьники, ожидающие возвращения строгого учителя – ответить перед ним все равно придется, но ждали они этого со смесью возбуждения, страха, и с вызовом. Они были сейчас все странным образом заодно – молодые, глупые, и готовые бессмысленно захихикать...

И вот так, глядя на лица вокруг себя, Бейли вдруг понял, что они и в самом деле – все четверо – такие разные – радикально отличаются от Эрика. Они, все четверо, МОЛОДЫ. Им есть чего бояться – чему бросать вызов – нам чем смеяться – на что надеяться. Им есть, чего ждать от жизни.

А Эрику нечего ждать. И именно это делает его иным – чужим – непохожим на них. Это страшнее, чем его лицо или его прошлое.

В это мгновение, стоя с такими же, как он, молодыми представителями рода человеческого, Бейли как никогда ясно понял, как глубоко, как непоправимо одинок Уайт. И сердце его пронзила боль совсем особенного свойства – не такая, как боль сомнений в Саре или боязнь быть отвергнутым ею. Наверное, эта боль – совершенно бескорыстная и огромная боль за другого, за кого-то, кому ты ничем не можешь помочь, и тебе больно еще и от своего бессилия – такая вот боль и называется состраданием в истинно христианском сымсле. Наверное, отец-священник был бы Робертом сейчас доволен... Вот только доставленное отцу удовольствие нисколько не помогало Бейли в его запутанном положении.

Добавлено (16.03.2011, 10:31)
---------------------------------------------
Он пришел в этот дом несколько месяцев назад, преисполненный желания помочь... Он хотел помочь и теперь. Но он совершенно не знал, как, и смутно догадывался теперь, что помочь тут и вовсе невозможно...

Призыв Бейли возымел свое действие – вся честная компания двинулась, согласно распоряжению Уайта, в гостиную. Им действительно нужно было место и время, чтобы спокойно объясниться... Столько вопросов накопилось. Как можно было объяснить, например, странное преображение Мег из потерянной страдалицы в счастливую влюбленную? Насколько оно было внезапным, это преображение – с чем оно вообще было связано? Что скрывала от всех девушка, которая, казалось, вся была перед ними, как на ладони?

Очевидно, Мег тоже осознавала, что у окружающих есть к ней вопросы – особенно у Сары, с которой они всегда были близки почти как подруги, и которая наверное была теперь тоже в растерянности. Возможно, смутное чувство вины перед Сарой заставило танцовщицу, наконец, отпустить руку возлюбленного и пройти с подругой вперед, оставив Бейли и Томпсона чуть позади. Бейли безмолвно смотрел на две женские фигуры, удалявшиеся вниз по лестнице. Ни дать ни взять подружки, решившие посекретничать... Ничего зловещего.

Как совершенно невообразимые вещи могут происходить в обстановке такой видимой нормальности?

Спускаясь рядом с Бейли по лестнице, Томпсон неожиданно спросил, кивком указывая на его пустой рукав:
- Что с рукой случилось?

Бейли бросил на него взгляд искоса, поражаясь этой детской непосредственности. Этот Йен – как Густав, в самом деле, сообщивший ему при первой встрече: «У вас нет руки!»

Не получив ответа, Томпсон пожал плечами и сделал невинное лицо:
- Просто спросил. Сара мне ничего об этом не говорила.

Бейли поморщился, в очередной раз вспомнив о том, что Сара и ему много о чем не говорила – например о том, что у нее вообще есть брат. И о том, что именно он отравляет жизнь людям в округе. И о том, что она ему помогает... Поморщился, но, будучи джентльменом, ответил сухо:
- С рукой у меня случилась англо-бурская война.

Томпсон хмыкнул:
- Глупая была затея – совершенно безнадежная. Не стоило англичанам в нее ввязываться. Я и Саре говорил, что глупо туда ехать.

Бейли почувствовал, что краснеет – от гнева. В глубине души он был согласен с Томпсоном, но все равно никак не мог отделаться от воспоминаний о том, как прекрасна была Сара, когда он впервые увидел ее на этой «глупой войне», как она тронула его сердце заботой о пациентах, как тех первых впечатлений хватило ему, чтобы сквозь годы пронести любовь к ней – любовь, которая дала ему силы построить для себя относительно благополучную жизнь... И от мысли о том, что, не будь этой войны и не отправься они туда оба, он бы ее никогда не встретил, Роберт тоже никак отделаться не мог. И потому он ответил с непривычной резкостью:
- Конечно, отсиживаться в это время в Америке было куда умнее.

И тут Томпсон в очередной раз за последние десять минут поразил Бейли резкой сменой настроения. Остановившись как вкопанный, он глянул Бейли прямо в глаза и сказал – тихо, но свирепо:
- Если бы вы, дружище, знали, что я пережил в Америке, что мне приходилось там делать – вам бы не пришло в голову слово «отсиживаться».

Сказав это, он резко отвернулся и гневно прошествовал вниз, догоняя девушек, уже входивших в гостиную.

Роберт продолжал стоять на лестнице. Ему требовалось несколько минут, чтобы осмыслить эту странную фразу – и поймать мысль, которая посетила его, когда он смотрел в яркие синие глаза Томпсона и слушал его угрожающее шипение. Что-то оно ему напомнило... И в памяти особенно копаться было не надо. Мистер Уайт – он точно так же метался от мягкости к угрозам, он точно так же мог в одну минуту быть спокоен, а в другую – взвиться, как кобра.

Добавлено (16.03.2011, 10:31)
---------------------------------------------
Только подумав об этом, Бейли, стоя один в темноте, не смог сдержать усмешки. Как они похожи оказывается, эти враги... И как понятно, что у них было в прошлом что-то общее. Ведь и в самом деле – Уайт нисколько не удивился, услышав про сариного брата, и сразу узнал его. Ну конечно – как Бейли мог забыть газетные вырезки, которые изучал в Ливерпуле? Мистер Томпсон, нечистый на руку – или оклеветанный конкурентами? – строительный подрячик. Мистер Томпсон, который так блистательно справился с заказом на строительства отеля «Фантазма» - чудо-отеля в парке мистера Уая... Они работали вместе там, в Америке. Видимо, были единомышленниками – если отель у них вышел такой отменный. Что же они не поделили? Что же их, таких похожих, рассорило?..

Неужели... Бейли бросил взгляд вниз, туда, где в проеме открытой двери гостиной виднелась стройная фигура стоявшей у камина Мег, и ее светлые волосы блестели в ровном электрическом свете... Неужели дело было в Мег? Что же – Томпсон влюбился в нее там, в Америке, а мистер Уайт чем-то помешал ему? Но с какой стати – Уайт ведь был к девушке совершенно равнодушен, он любил Кристину Даэ, Томпсон никак не мог считать его своим соперником...
А потом Бейли вдруг представил себе, как это было – и все в его сознании встало на свои места. Вот они работают все в этом странном парке, в этой «Фантазме», порожденной причудливым воображением Уайта. Уайт парк придумывает, Томпсон строит... А Мег – Мег танцует: в откровенных нарядах, исполняет сомнительные тексты, покидает сцену, окруженная поклонниками. Насколько они были смелы, эти поклонники? От доктора Миллса Роберт знал, что вовсе не смелы – поклонники, не более того, ничего страшного. Но кто знает, насколько болезненным было их внимание для девушки? Что она думала о бесконечных намеках, что придумывала себе, стыдясь в глубине души тех па, что выделывала на сцене... Да, она стыдилась – об этом ясно сказал ему мистер Уайт в своем отрывочном покаянии. Но она продолжала работать – потому что хотела, чтобы он, Уайт, ее одобрил – чтобы он восхищался и гордился ею. Потому что – это внушила ей властная мать – он был не просто Хозяином, создателем парка аттракционов. Он был... Призраком Оперы – таинственным и всесильным гением, чье влияние когда-то заставило скромную хористку Кристину Даэ достичь высот в искусстве и помогло ей стать великой звездой. Мег страстно хотела стать звездой. Она верила – если Уайт захочет этого, оценит ее – она станет. Дело не в количестве номеров и не в качестве песен – дело в божественном огне, который он мог бы вдохнуть в нее, если бы захотел... Но он не хотел. Он любил Кристину Даэ. И Мег ревновала. Не потому, что хотела его любви – какая девушка могла бы хотеть ЛЮБВИ этого сломанного внешне и внутренне человека? Она ревновала потому, что мечтала о миге, когда он увидит в ней нечто, достойное большой славы... Нечто, чего в ней, возможно, и не было вовсе. И она выбивалась из сил, чтобы показать ему то, чего в ней не было. И она наврала ему с три короба, пытаясь вызвать чувство вины – чтобы он хотя бы ради исправления своих воображаемых ошибок сотворил для нее чудо. И она сама уже, возможно, не знала, где кончается правда и начинается ложь. Она была очень обижена. Она очень устала... И он, в своем темном и странном мире, и в самом деле считал, что виноват перед ней.

Да, все это было так для них – для Мег Жири и ее... Хозяина. Но что знал об этом Йен Томпсон – строительный подрядчик с сомнительными связями, один из ее поклонников? Он видел только, что мистер Уайт стоит между ним и девушкой, которую он полюбил – что Уайт заслоняет для нее весь мир. Разве он стал бы вдаваться в детали того, чего именно Мег ждала от Уайта – зачем стремилась привлечь его? Разве могла она сама внятно это объяснить? Не могла – и Томпсону неоткуда было узнать. Он не знал ни о прошлом Уайта, ни о том, что для него нет в мире женщин кроме Кристины. Он видел только властного богача, который занимает все мысли невинной танцовщицы. Не дает ему, Томпсону, завоевать ее.

А потом Уайт увез Мег с собой в Англию. Просто так – без всяких причин, едва ли не в одночасье... И все это снова было тайной – снова не имело объяснений: ведь история с Кристиной Даэ и таинственным выстрелом на пирсе «Фантазмы» не получила огласки. Томпсон не знал ни о преступлении Мег, ни о ее нервном срыве, ни о том, что Уайт, в сущности, спас ее, спрятав от американской полиции. И с точки зрения Томпсона все было просто: Уайт просто отнял у него возлюбленную – похитил и совратил ее.

Конечно, он захотел отомстить. Конечно, он готов был на все, чтобы вернуть ее.

Добавлено (16.03.2011, 10:31)
---------------------------------------------
И то, с какой извращенной жестокостью и хитроумием он подошел к делу, заставило Бейли по-новому взглянуть на слухи о сомнительности бизнеса Томпсона – по-новому воспринять его туманную характеристику жизни в Америке. По долгу своей профессии Бейли достаточно знал о преступном мире – и о том, какое влияние имеют в Нью-Йорке «семьи» ирландцев и сицилийцев, которые ничем не гнушаются, чтобы добиться успеха в... делах. «Если бы вы знали, что мне приходилось там делать...» Так сказал Йен. И Сара – что говорила о нем Сара? «Он очень изменился в Америке». Да. Надо думать, изменился, если связал свою жизнь с преступлениями.

И Сара – Сара... Если все, что думал теперь о Томпсоне Бейли, было правдой – а у него не было особых причин сомневаться в этом, сколько бы он ни напоминал себе о том, что писательскому воображению нельзя давать волю, в данном случае он просто ЧУВСТВОВАЛ, что прав... Если все это было правдой, как же тяжело было ей! Она не могла отказать брату в помощи – потому что, насколько она знала, все его претензии к Уайту были справедливы. И еще потому, что знала: сердить Йена просто-напросто небезопасно.

Но – при новом обороте мысли сердце Бейли забилось быстрее, окрыленное надеждой... Но она ведь не слепо следовала жестоким указаниям Томпсона. Она пыталась разобраться. Попав в этот дом – случайно, теперь в этом не было сомнений – теперь Бейли понимал, что ее изумление, когда она услышала имя «Уайт», было искренним, - попав в Торбенрд случайно, увидев этих людей – несчастных, поломанных, и совсем не похожих на сбежавших влюбленных... Она стала пытаться выяснить правду. Она поняла, что Уайт никак не годится на роль совратителя. Она поняла, что в истории Мег о ее падении что-то не клеится – брат был уверен, что ее погубил Уайт, Уайт уверен, что кто-то погубил ее еще раньше. Сара попыталась выяснить, что же на самом деле случилось с Мег – выяснить раз и навсегда, чтобы остановить своего брата – чтобы объяснить ему, что он страшно ошибся в своих обвинениях. Это она, Сара, попросила доктора Миллса сделать куда более подробный, чем нужно при простуде, медицинский осмотр. Она пыталась доказать брату, что его возлюбленная не похищена у него – что она спасена от самой себя.

Где-то, в какой-то неуловимый момент Сара перестала быть пешкой в руках Йена. Где-то, в какой-то момент – наверное, когда Уайт разбил пластинку Кристины и разрыдался на полу гостиной – в этот момент Сара из соучастницы причиняемых ему мучений стала его спасительницей. Она пыталась помочь – пыталась смягчить удары – настолько, насколько она могла сделать это, не предавая брата... Но она все-таки выдала его, когда возникла опасность, что он пошел на действительно серьезное преступление – когда ей показалось, что его действия угрожают ребенку.

Выражение «камень свалился с его души» всегда казалось Бейли слишком вычурным. Но сейчас он не смог бы вернее описать то, что происходило с ним. Он и сам не сознавал до этой секунды, как давили ему на сердце сомнения в Саре – мысль о том, что она может оказаться настоящей злодейкой... Нет, он не чувствовал всего груза своих страхов, пока не избавился от них.

Он знал и раньше, что никогда не перестанет любить ее – над той частью своего сердца, что он отдал ей когда-то в Южной Африке, он никогда уже не будет властен. Но он боялся – смертельно боялся – что не сможет ее УВАЖАТЬ. Если бы она творила зло сознательно и жестоко, он не мог бы уважать ее. Он не мог бы уважать ее, если бы знал за ней подлость... Но этого не было. Она заблуждалась, верно. Она совершала ошибки. Но она делала это по незнанию – и под влиянием сестринской любви. А это Роберт мог простить ей. И, простив, он мог любить ее без стыда и сожалений.

И так, без стыда и сожалений, он стоял теперь на темной лестнице, заливаясь глупыми мальчишескими слезами. Он и понятия не имел, как ему раньше было тяжело и больно. Он не знал, как ему было плохо и страшно...

- Роберт?

Голос Сары заставил его встрепенуться и быстро отереть щеки ладонью. Не надо ей видеть его в таком состоянии – у нее и так сейчас много тревог...

Она стояла у двери, обеспокоенно вглядываясь в темноту холла. Он, наверное, уже бог знает сколько времени стоит тут один, собираясь с мыслями – и видит бог, не зря: мысли его и в самом деле прояснились.

Добавлено (16.03.2011, 10:32)
---------------------------------------------
Роберт быстро подошел к девушке:
- Я здесь. Я просто... Мне нужно было кое-что обдумать.

Сара подняла на него взгляд – глаза ее были невероятно печальными:
- Я все тебе объясню. Обещаю. Я знаю, что все это ужасно – выглядит ужасно, и в самом деле ужасно... Но я надеюсь, что ты поймешь. Ты должен понять – ты самый добрый и терпеливый человек из всех, кого я знаю.

Роберт покачал головой, и коснулся ладонью ее щеки:
- Не надо. Не надо мне ничего объяснять, и не надо оправдываться.

- Но я хочу! Мне не нужно твое слепое прощение – это... слишком великодушно, и я этого просто не стою.

Бейли улыбнулся:
- У меня и в мыслях не было тебя великодушно прощать. Я собираюсь много часов провести, объясняя тебе, какая ты дурочка и как много совершила ошибок... Но мне не нужны оправдания – я понимаю, что и почему ты делала. Он ведь любит ее, верно? Йен любит Мег – любит уже давно?

Сара кивнула и ответила, чуть понизив голос – чтобы пара, уютно устроившаяся на диване в гостиной, не услышала их с Бейли разговора:
- Да. Он влюбился в нее в Нью-Йорке, когда «Фантазма» еще только строилась, а они уже выступали на временной сцене. После первого же шоу пришел с такими глазами... Никогда его таким не видела – его словно подменили. Он так о ней заботился – никого к ней не подпускал. У него... О, Роберт, мне СТОЛЬКО нужно тебе объяснить... У него в Америке очень... непростой бизнес. И у него есть ОЧЕНЬ влиятельные друзья. И он всех их поставил на уши, чтобы оградить Мег от... всего. И чтобы помочь Уайту – ведь он строил парк, в котором будет выступать его бесценная малютка! Он сдувал с нее пылинки. И не касался ее даже пальцем – она все лепетала о том, что хочет стать большой звездой, и мой несчастный брат терпеливо ждал, когда она осуществит эту мечту, чтобы только потом положить к ее ногам свое богатство, свое влияние – всего себя. А потом она изчезла – в одну ночь, просто уехала с Уайтом после своего триумфа! Йен был в бешенстве. Он не знал, где их искать. Он на все был готов, чтобы вернуть их. А потом я нашла их – нашла благодаря тебе, и я клянусь тебе, Роберт – это было совершенно случайно!

Роберт смотрел ей прямо в глаза, и видел в них то, что уже знал о ней: ошибки – да. Сознательное зло? Нет...
- Я верю тебе. Я знаю, Сара. Знаю...

Сара бросила быстрый взгляд в глубину гостиной – Мег и Томпсон все еще сидели на диване, воркуя о чем-то, и вышла в холл, прикрыв за собой дверь – от греха подальше, чтобы они их наверняка не услышали:
- Это я написала ему, где его бесценная Мег. В это время, в свои первые дни здесь, я сама не знала, что думать. Мег говорила такие вещи! Рассказывала про свою жизнь в «Фантазме» такие ужасы... И я не понимала, как с ней могло происходить все это, если Йен был уверен, что защищает ее – если он буквально никого к ней не подпускал? Я невольно вынуждена была согласиться с его мыслями о том, что это Уайт во всем виноват. Но потом я узнала Эрика лучше. И поняла, что все это – какое-то безумие, недоразумение. Я пыталась остановить брата – объяснить ему, что он ошибается, что-то не так. Но это не так легко... Он может быть... очень упрямым. И он сделал столько глупостей! Он принес ей едва ли не больше вреда, чем Уайту. Он не понял, что канарейка принадлежит Мег, а не Густаву – и как он расстроил ее этой выходкой. В истории с елкой, когда она убежала из дому – он ее едва не убил!..

Роберт нахмурился, вспоминая тот вечер – вспоминая, как он застал Мег у подножья лестницы, и какое у нее было выражение лица – растерянное и испуганное, да. Но еще ему показалось тогда, что она изумлена – словно она увидела что-то или кого-то, кого совершенно не ждала. И как она вскрикнула – «Я не виновата!» И как – и КУДА – потом убежала... Неожиданно его посетило очередное озарение:
- Сара, а ведь она видела его тогда. Я могу поклясться, что она видела его, когда он спешил из гостиной на второй этаж, чтобы скрыться в тайном проходе. Она, видимо, просто решила, что ей почудилось – что она бредит. И потом, когда она убежала... Она ведь пришла к нему – пришла к сараю, где он устроил свое убежище... Ведь не может быть, чтобы она знала?

Сара покачала головой:
- Нет. Она бы точно проболталась. У нее... ну, она не очень владеет собой и не слишком разумна... Хотя мне ли говорить!

Роберту не хотелось слышать горечь, с которой Сара упрекала себя, пусть сколь угодно заслуженно. И он спросил мягко – не меняя тему, а просто стараясь отвлечь девушку:
- Я уже понял, что он от нее без ума. А она?

Добавлено (16.03.2011, 10:32)
---------------------------------------------
Сара грустно улыбнулась:
- Она... Бог ее знает. Я не знала ее тогда, но Йен говорил мне, что был уверен в ее взаимности. Просто у нее в голове всегда был туман, и она металась между его преданностью – и беспрерывными подначками матери о том, что она должна думать только о сцене – а значит, о Уайте. Но ты видишь, как она встретила Йена теперь – словно только его и ждала. Может быть, в Америке все было серьезно – может быть, отвлекаясь на мгновения от своих танцев и от мысли о том, что Уайт сделает ее звездой, она понимала, как сильно ее любят. Может быть, она это оценила, и теперь вспомнила. Бог видит, Йену и этого достаточно.

Она была так печальна, говоря это – ей такую боль доставляла мысль о том, что ее брат влюблен так сильно и так непросто... Но Роберту нечем было утешить ее, кроме как повторив:
- Вспомни, куда она побежала, уйдя из дому. Она пошла к нему – что-то привело ее к нему. В глубине души она знала, где он. Это много значит. В этом есть... надежда.

Сара, уже было совсем успокоившаяся, неожиданно снова всхлипнула и порывисто его обняла – так страстно, как никогда прежде. Она прижималась к нему всем телом, и ее пальцы метались по его лицу – гладили щеки, шею, зарывались в волосы. А потом, оставив правую руку на его щеке, она опустила левую, и сделала то, чего никогда не делала раньше – нащупала сквозь пустой рукав его культю, и стала гладить ее. Бейли чувствовал, как дрожит под ее прикосновениями этот обрубок – так же, как дрожала его здоровая правая рука, судорожно сжимавшая талию девушки. И в другое время ему было бы мучительно стыдно этой дрожи. Но сегодня – сейчас – он ничего не стыдился. Все между ними было правильно – единственно возможно – так, как должно быть. Он закинул голову назад, наслаждаясь волнами желания, которые рождало в нем каждое прикосновение Сары, и прижал ее к себе плотнее, и чувствовал ее поцелуи на своей шее, и то, как ее волосы щекочут ему подбородок. И ему было жарко, и страшно, и он верил, что все в их жизни сложится хорошо. Нет, не просто верил – он это ЗНАЛ.

А Сара, покрывая поцелуями его лицо, и гладя его увечную руку, все шептала – так тихо и так торопливо, что едва можно было разобрать слова:
- Я люблю тебя... Я люблю тебя с тех пор, как первый раз увидела в этой проклятой Африке – с тех пор, как ты пришел в себя после операции, и открыл глаза, эти свои невозможные голубые глаза, и попросил воды. Я готова была убить тебя за то, что ты так долго молчал... Столько лет мы потратили зря, обмениваясь глупыми письмами – о зачем, зачем ты молчал, и зачем мы встретились снова здесь – вот так... Я люблю тебя, только тебя, одного тебя... И ты должен, должен, ты должен меня простить!..

И ему хотелось сказать ей в ответ, что ей нет нужды повторять это – он ее уже простил, он никогда и не винил ее не в чем. Но у него не было ни сил, ни дыхания на слова.

Добавлено (16.03.2011, 11:12)
---------------------------------------------
И для того, чтобы удовольствие совсем зашкалило добавляю комикс от mau-mau (скажу по секрету у нее еще есть)
...В тот момент, когда Йену откроется правда насчет невиновности Уайта, он будет опечален, он задумается об жизни:

Он будет извиняться, когда осознает свою вину:

Я очень виноват, но не со зла все гадости творил... и жизнь продолжается:

Да ладно вам, сдаюсь, сдаюсь "врагу" на милость:

Все-ж обошлось, все живы:

Посмотрите в мои честные глаза:

Внимательнее:

Я-ж классный парень:

karolinka,
Появление Йена для меня лучший приз!Как же мне легко представить этого "Дерзкого незнакомца"...(просто у меня сейчас острая стадия);)))
Спасибо Автору!
С появлением Йена многое разъяснилось.
Роберт и Сара.Как трогательно,дочитывала со слезами на глазах...(да,вот такая я впечатлительная,романтичная дурочка)
karolinka,
Интересно, визуализация героев произведения это твое видение или Автора?
Благодарю!Жду развязки...

Добавлено (16.03.2011, 11:16)
---------------------------------------------

Все-зашкалило!Спасибо...

Внешность всех героев - задумка автора. А внешность брата Мэг - его подарок mau-mau.
И до развязки осталось совсем чуть-чуть.
И чтобы скрасить ожидание еще один комикс от mau-mau.
Вот.
Размышляет о людях и событиях в Торнберде:

Думает, сопоставляет:

Ну кто-бы мог подумать, что доктор Миллс и мисс Ричардс...

Густав, привет!

В пиратов..? Ну пойдем.

Понятно!И подарок замечательный! :D

Добавлено (16.03.2011, 11:25)
---------------------------------------------
И Роберт,тоже хорош!

АнтиПатичка, ты награждаешься за долготерпение заключительными отрывками да еще с саундтреком и сопроводительными словами автора:

***
Пустота.

Тебя окружает пустота. Только что, еще совсем недавно, вокруг тебя было столько людей – твоя жизнь была... почти суетлива. Так много лиц мелькало перед тобой – молодых, красивых, взволнованных, печальных и озабоченных, задумчивых и веселых. Они раздражали тебя немного, даже пугали иногда – ты знаешь за собой, что тебе трудно воспринимать чужие лица, они приводят тебя в смятение, потому что тебе кажется, что с ними непременно надо общаться, а тебе это нелегко – ты не очень понимаешь, как это делается. Но к этим лицам ты привык. С этими лицами тебе было... почти хорошо.

Ты не был одинок, пока они окружали тебя. Они суетились вокруг, мелькали перед глазами, и отвлекали тебя... от самого себя. Ты мог не думать о себе, пока они мельтешили перед тобой.

Ты мог забыть о той пустоте, которая страшнее одиночества – о той, что внутри тебя. Ты смотрел на Мег – и думал о своей вине, и это было больно, но это было... чувство. Ты смотрел на Сару, и думал о своем странном, противоречивом, ностальгически-очарованном отношении к ней, и это было неудобно и стыдно, но это было нечто, что переживают живые люди. Ты смотрел на Бейли – и чувствовал тепло и доверие, равных которым не знал раньше. И это было странно – но так приятно, после жизни, проведенной в холодной пустоте...

Пустоте, которая вернулась к тебе теперь.

Они ушли – все они. Разлетелись, как птенцы – каждый в свою сторону, готовые начать свои жизни. Ушли с улыбками, с обещаниями не забывать тебя, с благодарностями и рукопожатиями. Оставили тебя в покое.

Но тебе не нужен покой. Покой – это то, что бывает в могиле.

Раньше ты хотел оказаться в могиле – хотел умереть, чтобы быть рядом с Ней. Не то теперь. Они разбудили тебя, эти молодые и живые лица вокруг тебя. Они заставили тебя чувствовать - осветили тот мрак, в котором ты жил, пусть и отраженным светом. И ты не хочешь больше умереть. Ты жив, и хочешь жить. Но это так больно!

И ты чувствуешь, что у тебя нет на самом деле сил на это. Внутри тебя нет ничего, что давало бы тебе силы жить. Внутри тебя пустота – только тени прошлого, бледные, печальные, не дающие ни настоящего горя, ни подлинной радости. Пустота... В твоей душе пустота.

И тишина.

Добавлено (17.03.2011, 17:03)
---------------------------------------------
Ты все еще ничего слышишь там, внутри. Ты не слышишь музыки.
Когда Она умерла, тебе казалось, что ты оглох. Но потом молодые, красивые голоса отвлекли тебя – наполнили твой слух звуками. И на некоторое время тебя показалось, что ты снова слышишь. Когда ты играл Густаву на скрипке, ты слышал – не так, как раньше, не всю мелодию, и уж конечно не в исполнении целого оркестра. Но ты слышал какие-то обрывки гармоний, и ты выделял инструменты – где флейту, где валторну, где – голос... Ты слышал. Но теперь, когда они ушли, ты снова не слышишь ничего. Тебя вновь оглушает тишина.

Они были благодарны тебе. Они восхищались твоим великодушием. Они думали, ты будешь гневаться на них – они ждали грозы. О, какие растерянные и виноватые были у них лица, когда, уложив Густава, убедившись что он спит, и Лоцман дежурит у его ног, ты спустился к ним в гостиную! Какую покаянную речь произнес Йен Томпсон – этот импульсивный идиот, который всегда был тебе так симпатичен... страстью, с которой подходил ко всему в жизни. С ним было приятно работать в Америке – его увлекали твои идеи, и у него был талант переводить их в практическую плоскость. Ему достаточно было только сказать что-то – и это «что-то» оказывалось осуществимым. У него все было просто: сказано – сделано. Как печально, что эту свою горячность он перенес и в область человеческих отношений. Это было глупо с его стороны: в чертеже можно разобраться и самостоятельно, не спрашивая лишний раз архитектора о его замысле. Тем чертежи и хороши, что сухи и однозначны. С людьми, их чувствами и действиями не так. Ты видишь людей, ты делаешь вывод об их действиях и мотивах – и оказываешься катастрофически не прав... Тебе ли не знать – ты всю жизнь совершаешь эту ошибку, всю жизнь страдаешь от того, что человеческая душа сложнее чертежа или партитуры. Йену стоило бы спросить тебя, как это бывает. Вот только он был сердит на тебя – ненавидел тебя. Не с руки вам было разговаривать...

Скольких волнений и тревог, какого отчаяния и страхов можно было бы избежать, если бы Йен Томпсон не сделал поспешных выводов и не начал бороться с ветряными мельницами, пытаясь вернуть девушку, которую никто у него не отнимал! Ты мог бы сказать ему это – мог бы упрекнуть. Но ты слишком устал, чтобы объяснять что-то самому, или выслушивать подробные объяснения. Ты просто сказал ему, что понимаешь его, и не держишь зла. Ты тоже виноват – тебе не следовало увозить Мег, не сообщив об этом ему, своему партнеру. Но ты торопился – ты хотел защитить Мег... загладить свою вину перед ней. Заставить забыть о том, что случилось на пирсе в «Фантазме».

В этом месте вашего разговора он изумленно приподнял брови, и раскрыл рот, словно собираясь сказать что-то – у него всегда была такая подвижная физиономия, по ней можно было читать, как по книге, даже удивительно, что он умудрился скрыть от тебя свое чувство к Мег... Хотя что удивительного? Разве ты обращал тогда внимание на чужие чувства – разве вглядывался в чужие лица? Нет – ты был слишком занят тем, что происходило с тобой. Ты думал только о том, чтобы достроить свой парк – чтобы вернуть себе Ее. Ты видел – мысленно, но так ясно, что мысли твои были реальнее окружающей жизни, – только Ее – слышал Ее голос – видел себя только отраженным в Ее глазах... Лишь потом – потеряв ее навсегда – ты научился по-настоящему видеть и другие лица. И тебе стало больнее жить... Потому что ты начал жить в реальном мире?

Добавлено (17.03.2011, 17:04)
---------------------------------------------
Так или иначе, ты не дал Томпсону сказать то, что было у него на уме. Ты остановил его жестом... Ты не мог говорить об этом вечере. Да и Мег, такой спокойной и счастливой теперь, не стоило вспоминать подробности. Ты просто сказал ему, что единственный человек, который должен сейчас принимать решения – Мег. Ты увез ее из Америки, чтобы защитить и попытаться дать ей покой. И ты потерпел неудачу. Потому что не знаешь, как – ты не знаешь, что может помочь ей.

Потому что ты сам себе помочь не можешь. Ты не сказал этого вслух – только подумал. Почему, интересно, Бейли в этот момент так странно, грустно тебе улыбнулся?

И тогда Мег, ободренная всеобщим вниманием – как она всегда жаждала внимания, бедная девочка! – зарделась, и улыбнулась, и сказала, что Йен может помочь ей. Что она ему полностью доверяет. А он смотрел на нее так, словно на ней клином сошелся весь свет. В его глазах можно было утонуть – конечно, если вы хорошенькая белокурая танцовщица. И ты подумал тогда, что в этом есть смысл. Он так помешан на ней, что одного его внимания, одной его сосредоточенной страсти хватит, чтобы заменить собой целый стонущий от восторга зрительный зал. Он один сможет заменить ей толпу – он даст ей все внимание, которого она жаждет. В глазах Йена Томпсона малютка Мег всегда будет звездой – самой яркой звездой в мире...

Тебе ли не знать – ты сам когда-то так смотрел на другую юную танцовщицу.

Бедная Мег. Ей просто не стоило в свое время идти на сцену. Зря мадам Жири поощряла ее... Зря ты сам делал вид, что в этом есть смысл. Ей не надо было танцевать – она рождена, чтобы быть женой – милой, мирной, уютной, балованной.

Ты посмотрел на ее довольное личико, ты посмотрел в его восторженные глаза... Он будет баловать ее. Он будет делать для нее все, что ей захочется. Ей будет хорошо с ним. Уж точно лучше, чем с тобой, постоянно напоминающем ей о о темном прошлом – о ее вине.

И ты отпустил их. Ты сказал, что он может забрать ее. Почему нет? Он любит ее. Она верит, что любит его. Этого достаточно. Это уже немало.

Он еще долго говорил что-то – расписывал, какую прекрасную устроит Мег жизнь, как обо всем позаботится, как сделает все, что она захочет, как он покончил со своим сомнительным прошлым, как у них все будет прекрасно. Ты едва слушал его – все это не имело больше значения. Это было даже абсурдно – в конце концов, ты же не отец ей. Зачем тебе знать эти вещи?

Стыдно признаться, но ты даже рад был, что он заберет ее.

Если ты не будешь видеть ее лицо тебе удастся, может быть, забыть о выстреле, который она сделала.

Они были благодарны тебе за великодушие, эти влюбленные. Ты кивал, слушая их, и пытался улыбнуться. Тебе не впервой было отпускать с миром влюбленных. Ты думал о том, как делал это когда-то – тысячу жизней назад. И готовился к тому, как сделаешь это снова.

Добавлено (17.03.2011, 17:04)
---------------------------------------------
Все то время, пока твой бывший партнер и твоя бывшая ведущая танцовщица объясняли подробности своей любви, ты смотрел на Сару. Девушка была бледна, и странно взволнована – и не только из-за того, что переживала за брата (кажется, она боялась твоего гнева до последней секунды, пока двери Торнберда на закрылись за Йеном, после многократных клятвенных обещаний вернуться утром и указаний Мег, чтобы она начинала собирать вещи – девушка была решительно настроена уехать вместе с «женихом» одна, потому что, сказала она с неожиданной язвительностью, «я в конце концов танцовщица – мне ли стесняться ездить с мужчинами в экипаже!»).

Нет, Сара была взволнована не только из-за брата. И не только из-за объятий с Бейли, свидетелем которых ты невольно оказался, начав спускаться по лестнице из комнаты Густава, и которые пережидал, затаившись в тени, чтобы не помешать. Ее губы все еще горели от его поцелуев – ты ясно видел это, нижняя даже слегка припухла... Ты старался не слушать их разговоров – ты старался не смотреть на них, когда они целовались там, под лестницей, и утопали в счастье откровенного взаимного признания и прощения. Ты хотел бы не думать при этом о том, как наблюдал другие объятия – другие поцелуи – слушал другие признания... Тысячу жизней назад, на крыше своего оперного театра. Теперь все было по-другому – ты говорил себе это тысячу раз, и это в самом деле так.

Эта девушка не любит тебя. Ты не любишь ее. И что с того, что она поцеловала тебя, и что ты из-за этого вспомнил... слишком многое?

Странно – они все думали, что ты будешь переживать из-за того, что доставлявший тебе так долго неприятности человек заберет у тебя подопечную. Но простить его, и отпустить ее, было легко.

Отпустить девушку, которую ты не любишь, с человеком, который стал твоим другом, тебе оказалось гораздо труднее.

Ты был рад за них. Рад, что пребывание в твоем доме, в твоем мире не разрушило этого хрупкого, нежного чувства – любви между красавицей и юношей, который считает, что увечье делает его недостойным ее. Такой любови так легко помешать. Одного недоброго взгляда достаточно. Одного неловкого слова. Или слова, вовремя НЕ не сказанного... Тебе ли не знать.

Они не то чтобы вовсе ушли от тебя – нет. Конечно, Сара покинула Торнберд сразу после того, как Мег уехала с Томпсоном: у нее не было больше «пациентки», ей не было нужды оставаться в доме. Но она осталась в деревне – они с Бейли начали готовиться к свадьбе. Его отец, викарий, был на седьмом небе от счастья – думал, наверное, что увечье помешает сыну найти супругу. Но Бейли, несмотря на связанные со свадьбой заботы, продолжал бывать в Торнберде едва ли не каждый день – ведь его на дружбу с Густавом все эти изменения не повлияли.

Ты очень благодарен ему за это. Ты благодарен за то, что он принес в жизнь твоего сына веселье, приключения, мальчишеские игры – все то, из чего состоит нормальное детство, и о чем ты сам не имеешь ни малейшего представления.

Ты благодарен Роберту за то, что он развлекает Густава – и отвлекает его от тебя. Ты любишь своего сына больше жизни. Быть с ним – все для тебя. Но быть с тобой... это не полезно для маленького мальчика.

Добавлено (17.03.2011, 17:04)
---------------------------------------------
Густав слишком похож на тебя. И если он будет с тобой все время, ты погубишь его. Так, как погубил Ее. Как губишь все светлое и красивое, что влечет тебя и что ты начинаешь любить.

Ты летишь к красоте, как мотылек на пламя свечи. Но, в отличие от свечи, красота не убивает тебя. Ты не обжигаешь крылья о пламя – ты его гасишь.

В твоей пустой жизни нет пламени ярче, чем Густав. Значит, ты должен уберечь его. Отпустить.

Это твоя судьба – отпускать всех, кого ты любишь. Чтобы спасти от себя.

На следующий год он поедет в школу – в Радли, там учился и сам Бейли – лишнее доказательство того, как на самом деле одарен твой молодой друг-журналист: он учился в этом месте не благодаря деньгам, которых у викария не было, он получил стипендию. У Густава нет проблем ни с деньгами, ни с талантами. Ему будет хорошо в школе – Бейли уверен в этом, а Бейли знает, о чем говорит, потому что у него было нормальное детство. Густав очень хочет поехать – только об этом и говорит, в перерывах между разговорами о музыке, конечно.

Это хорошо.

Они все, все тебя оставляют. И это хорошо. Это к лучшему...

Вот только теперь ты чувствуешь пустоту. И слышишь тишину.

Тишина никогда не была громче, чем в тот вечер – в конце февраля, накануне свадьбы Роберта и Сары.

Густав был в тот вечер в церкви – репетировал со своими друзьями из хора: конечно же Бейли настоял на том, что их с Сарой маленький друг должен петь на свадьбе.

Ты был в доме один. Ты даже слуг отпустил – они были нужны в доме викария, помогали готовиться к торжеству.

Ты был один в доме, в своей библиотеке. Ты ничего не делал – просто не мог. Теперь это твое привычное состояние – подумать только, что когда-то ты места себе не находил, если не был занят чем-то: ты писал, рисовал, выпускал из рук скрипку, только чтобы сесть за орган, ты придумывал, интриговал, ты просто ходил туда-обратно по своему подвалу или по кабинету на вершине башни в «Фантазме» - кабинету в жутковатой голове статуи, сквозь чьи глаза-окна ты смотрел на подвластный тебе мир. Теперь мы ничего не мог делать – ты просто сидел в кресле и думал о своем прошлом. Всматривался в пустоту. Твои бумаги лежали нетронутыми. Пианино стояло закрытым. Скрипка спала в своем футляре. А ты смотрел в темнеющий сад через самые обычные окна, и слушал тишину.

И она пришла к тебе, чужая невеста. Одна, ускользнув на время от всех, кто окружал ее накануне самого важного дня в жизни.

Ты не спросил, зачем. К тебе уже приходила так однажды чужая невеста – ты знаешь, зачем они приходят. Они приходят потому, что никакое прощание не кажется им достаточным. Все кажется, что что-то недосказано – недоделано – непрожито. Так было с Кристиной – сколько раз она возвращалась к тебе после того поцелуя? Сколько раз оставляла, пусть на время, своего красивого жениха, чтобы искать что-то в твоих глазах… Ты страшно ошибся тогда, когда она вернулась к тебе перед свадьбой – пусть это и была самая прекрасная ошибка в твоей жизни, пусть она подарила тебе немыслимое счастье, подарила сына... Все равно это была ошибка. Ты не собирался ее повторять, эту ошибку.

Кристина возвращалась потому, что не любила своего жениха. Не на самом деле. Не так, как тебя.

Эта девушка не любит тебя, и ты не любишь ее. Она любит своего жениха – ты это знаешь, и она это знает. Но вы оба знали и то, что между вами случилось что-то в те месяцы, что она жила здесь, скрывая тайны своего сердца, и узнавая тебя. В те месяцы, что ты смотрел на нее, и пробуждался к жизни, и все твое существо болело от этого пробуждения – болело невыносимо, как болит, согреваясь, отмороженная конечность.

Она пришла к тебе, чтобы объяснить – она не желала зла.

Добавлено (17.03.2011, 17:05)
---------------------------------------------
Она стояла перед тобой, в весенних сумерках, такая красивая, что на нее было больно смотреть – но все же не такая красивая, в твоих глазах, как Она. Это так странно – смотреть на красивую женщину, и знать, что счастье возможно, и не хотеть его, этого счастья. Для тебя, урода, это и вовсе раньше было непредставимо – ты любую всегда нежность воспринимал, как подарок. А теперь тебе было мало просто нежности. Мало жалости… Ты видел любовь. И не хотел ничего другого.

Она объяснила все. Она нашла в себе мужество сказать это вслух – сказать, что ее поцелуй не был случайным. И не жалостью продиктованным. В тот вечер, когда ты разбил пластинку, которую она принесла по наущению брата, она вдруг увидела свою жизнь – какой она могла бы быть. Увидела вас вместе – увидела, как могла бы помочь – как могла бы быть нужна. Увидела, как много ты мог дать ей... Она всегда любила приключения – всегда хотела быть героиней. Наверное, поэтому и пошла в медсестры. Сидя с тобой на полу тогда, слушая твои рыдания и твой обрывочный рассказ о Кристине, она не только поняла, что брат ее ошибается, и ты ни в чем не виноват перед Мег. Она поняла нечто важное про себя саму. Она увидела человека, подобного которому не встречала раньше. Ничего подобного не встречала – ни такой страсти, ни такого таланта. На секунду – на короткую секунду она захотела стать частью этого.

В эту секунду она любила тебя.

И в эту же секунду поняла, что тебя любит не она, настоящая. Тебя любила девочка, которая жила в мечтах.

Взрослая женщина, узнавшая жизнь и свое место в ней, любила Бейли. Она смотрела в твои глаза – а видела его. Его хотела спасти, и ему помочь. Потому что он – ее жизнь. Настоящая жизнь, и она сделает все, чтобы прожить ее – и пусть даже Бейли не решается полностью отдаться своему чувству к ней – так ей тогда казалось, ибо джентльменская выдержка юноши сыграла с ним злую шутку. Он был так сдержан и нерешителен с Сарой, что она не была уверена, что нужна ему… Ей надо было посмотреть в твои обезумевшие от боли глаза, чтобы увидеть боль в глазах Роберта. Ей нужно было коснуться губами твоих шрамов, чтобы осознать – его увечье, которого она просто не замечала, для него так же существенно...

До вашего поцелуя Сара не видела ясно ни себя, ни своего возлюбленного.

И она будет вечно благодарна тебе за то, что прозрела.

Ты слушал ее... с благодарностью.

Ты был благодарен ей. За честность. За то, что она не любит тебя. За то, что на твоей совести не будет теперь тени – не будет вины за то, что ты покушался на ее любовь к человеку, с которым она будет по-настоящему счастлива.

Как странно, что людям такое облегчение может принести признание в том, что они не любят друг друга.

Она всегда будет много значить для тебя. Она заставила тебя вспомнить. Она причинила тебе боль. Она заставила тебя пережить странное дежавю… В самом деле, часто ли к уродам приходит чужая красавица-невеста с хрупкими руками, короной темных волос и полными слез глазами – приходит, чтобы оставить ради светловолосого юноши, который не знает, что было между вами – и даст бог не узнает никогда?

Ты благодарен ей. Она вернула тебя к жизни. И пусть это не настоящая жизнь – пусть она причиняет тебе страдания... Все равно лучше быть живым.

Добавлено (17.03.2011, 17:05)
---------------------------------------------
Ты всегда так думал, на самом деле – иначе как бы ты выжил, как бы прожил свою жизнь? Ты всегда знал, что жизнь лучше смерти. Ты просто забыл об этом. Потому что помнить слишком больно. И жить очень трудно. Особенно тебе – потому что у тебя пусто внутри, и тихо, и тебе нечем заполнить свою жизнь.

Это так мучительно – хотеть жить, и не иметь сил на это. И это так похоже на тебя – только-только захотев жить, так ясно осознать, что умираешь.

Ты сидишь на задней скамье в церкви. Как забавно, что ты, всегда сомневавшийся в существовании Всевышнего, именно это место выбрал из всех других мест, чтобы подумать о том, как тебе ЖИТЬ дальше – зная, что в душе у тебя пусто. Что ты не слышишь музыки... Не удивительно, впрочем, что ты думаешь о Воскресении Господнем... Сегодня Пасха, и ты пришел в церковь. Глупо, нелепо – это даже не католический храм, это церковь, в которой служит Бейли-старший. Густав не поет сегодня – он долго еще не будет петь, потому что у него начал ломаться голос. В одиннадцать лет – рановато, но и у тебя когда-то голос сломался рано. Он носится где-то на улице, твой сын – его интерес в богослужениям так же мал, как у тебя. Его интересует только музыка.

Музыка, которой ты не слышишь.

Неправда – ты слышишь, конечно, музыку. Не свою – церковный хор поет гимн. Очень неплохо поет, как ни странно. И гимн великолепный: «Я знаю, Искупитель мой жив...» Сколько композиторов писали гимны на этот стих из Книги Иова, но никто не сравнится с Генделем. Смело со стороны этого провинциального церковного хора, петь Генделя... Им нужен хороший солист – Густав мог бы, наверное, это спеть. Но он не поет сегодня.

А меж тем в церкви звучит голос – голос, исполняющий сложное, прекрасное, торжественное соло этого генделевского гимна.

Кто же у них поет?

Чей голос возносится сейчас под сводами церкви, заполняя собой все – чье великолепное, ликующее сопрано, уверенное, звенящее, наполненное? Чей голос прорывается через завесу тишины в твоем сознании, с такой пронзительной ясностью и силой, что, кажется, барабанные перепонки твои сейчас лопнут, и сам ты умрешь, полностью поглощенный звуком – умрешь счастливый, потому что снова слышишь?

Ни у кого нет такого голоса. Такого голоса нет больше в мире. Только ангелы так поют... Но ангелы не спускаются с неба в деревенских церквях.

О… Все просто – все имеет свое объяснение. Ты просто сошел с ума, наконец. Это так ясно. Ты слышишь то, что хочешь слышать. И тебе до странности легко от этого. Легко, хотя ты едва дышишь, и в глазах темнеет...

Ты умираешь, наверное. Может быть, уже умер... Где еще, кроме как в мире ином, ты мог бы снова услышать своего ангела?

Ты не замечаешь, как оказался на улице – не помнишь, как вышел из церкви, едва держась на ногах, опираясь дрожащими руками о резные спинки деревянных скамей. Ты приходишь в себя, хотя бы отчасти, только когда уже сидишь на траве, прислоняясь спиной к серым камням старой кладки, хватая ртом воздух, напоенный ароматом цветущих яблонь, подняв лицо к небу, чувствуя на коже тепло солнечных лучей – не видя света, не сознавая себя до конца... Гимн уже затих там, в церкви. Но ты продолжаешь слышать его.

Ты продолжаешь слышать Ее.

Добавлено (17.03.2011, 17:06)
---------------------------------------------
А потом ты не только слышишь – ты чувствуешь. Так ясно, как могут только безумцы, чей воображаемый мир реальнее настоящей жизни – во всех подробностях, всех оттенках ощущений ты чувствуешь прикосновение Ее рук к своему лицу, аромат волос, и теплое дыхание, и холодную каплю, упавшую на твою нагретую солнцем руку – Ее слезу.

Ты шепчешь ее имя. И в твоем сердце нет больше пустоты. А в твоих ушах звучит музыка. Ее музыка, и твоя. Ваша музыка – наконец-то!

И тебе все равно, жив ты или умер. Потому что ты счастлив.

Потому что вы вместе.

Как прекрасна, оказывается, смерть!

…Только одному звуку нет места в гармонии, которую ты слышишь теперь. Взволнованному, ломкому мальчишескому голосу – голосу, который произносит – недоверчиво – испуганно – с такой надеждой, что твое умершее, кажется, сердце сжимается от боли вместе с сердцем твоего сына…
- Мама?.. Мама!
-
Нет… Так нельзя – невозможно. Нельзя, чтобы он видел то же, что и ты. Ведь ты сошел с ума. Или умер. Ему нет места ни в твоем безумии, ни на том свете… Нужно что-то сделать – нужно как-то это исправить. Нужно попытаться хотя бы придти в себя.

Ты открываешь глаза, чтобы посмотреть в лицо реальности.

И видишь перед собой Чудо.

Ее глаза, полные слез, полные любви, смотрят прямо в твои.

Ее живые глаза.

Добавлено (17.03.2011, 17:06)
---------------------------------------------
***
Вместо эпилога.

… Когда тяжелый разговор в гостиной Торнберда закончился, когда Мег упорхнула к себе в спальню, чтобы попытаться уснуть, и Сара пошла с ней наверх, чтобы удержать от немедленного сбора вещей, когда Уайт, устало склонив плечи, ушел к себе в библиотеку – хотелось бы Бейли знать, чем он там все время так сосредоточенно занимался? Когда все закончилось, и разрешилось неожиданным и внезапным миром, Бейли и Томпсон вышли на крыльцо дома, чтобы спокойно покурить. Молодым людям было не особенно ловко в обществе друг друга. Бейли не мог, конечно, судить о чувствах Томпсона, но лично ему требовалось некоторое время для того, чтобы перейти от заочной и острой ненависти к нему, как к нарушителю спокойствия в Торнберде, к родственной привязанности, которую ему надлежало испытывать к брату своей невесты. Роберт постарался мысленно взять пример с мистера Уайта, который продемонстрировал им только что экстраординарную терпимость и способность прощать.

Откуда у его вспыльчивого друга и силы-то взялись на то, чтобы не упрекнуть Томпсона ни словом, ни взглядом за все те несчастья, что он причинил ему? У Роберта были, впрочем, свои соображения по этому поводу. В какой-то момент, наблюдая за тем, как рассеянно Уайт слушает полные энтузиазма речи Томпсона об их с Мег счастливом будущем, Бейли поймал себя на мысли, что его друг просто смертельно устал. Он не то что простил врагов – у него просто нет сил реагировать на то, что вокруг него происходит. Он сидел в кресле у камина, поглаживая привычно дрожащей рукой колено, и смотрел на молодых людей вокруг внимательно, но будто не видя их. Кажется, мыслями он был далеко-далеко. Возможно, так и было. Возможно, ему в том далеком месте было даже лучше, чем в их обществе.

Роберт все время так сочувствовал одиночеству Уайта – и продолжал думать, что это одиночество чудовищно, и что ни один человек не должен находиться в подобной изоляции от мира. Но при этом Бейли как-то не думал раньше о том, что человеку привычному к одиночеству оно если не приятно, то хотя бы удобно. Когда ты один, никто не раздражает тебя. Тебе нет нужды тратить силы на окружающий мир. Когда ты один, ты можешь ничего не бояться. И это-то и опасно в одиночестве – потому-то оно и затягивает. Это так удобно – жить самому по себе. Так можно и не заметить, как умрешь.

Именно поэтому Уайта нельзя было оставлять в его одиночестве. Но и вытягивать его в мир нужно было осторожно. Потому что это ведь очень больно – расставаться с тесным, но привычным и даже уютным убежищем.

Думал Бейли и о том, что теперь ему трудно будет быть рядом с другом. Мег скоро уедет с Томпсоном, Сара немедленно покинет Торнберд, и они поженятся – они решили пожениться как можно быстрее, до начала Пасхального поста, посчитав, что годы, в которые они не признавались друг другу в любви, искупают отсутствие долгой помолвки. У Уайта останется только Густав. Но Густав растет – скоро ему уже не нужно будет находиться с отцом постоянно, он все меньше будет нуждаться в его обществе… И Уайт снова будет один.

Бейли нужно будет придумать какой-то способ – какой-то повод – иногда быть рядом. Нельзя допустить, чтобы наступление мира и покоя в Торнберде обернулось полной изоляцией его хозяина. Но об этом нужно будет подумать потом – в спокойной обстановке. Сейчас волнения и тревоги были еще слишком свежи.

Бейли бросил искоса взгляд на Йена Томпсона. Виновник всех их бед и волнений стоял на краю крыльца с весьма беззаботным видом – курил себе и насвистывал. Бейли в самом деле не знал, что ему думать о будущем родственнике. Странный он был тип – это мягко сказано. Но Сара любила его, и ему нельзя было отказать в обаянии, и Бейли не мог не уважать его преданность мисс Жири. Пусть эта преданность и привела к драмам, само чувство было, безусловно, сильным и серьезным.

Добавлено (17.03.2011, 17:07)
---------------------------------------------
Заметив взгляд Бейли, Томпсон состроил очередную гримасу (физиономия у него была удивительно подвижная) и вопросительно поднял бровь:
- Что смотрите, Бейли? Думаете, не дать ли мне в челюсть – за все, так сказать, хорошее?

Бейли усмехнулся:
- Я признаюсь вам честно, Томпсон – соблазн велик. Вы не представляете, как много попортили крови обитателям этого дома. И ладно бы только Уайту – вы верили в его вину перед вами и, допустим, могли захотеть отомстить – хотя джентльмен не стал бы опускаться до гнусных розыгрышей, а пришел бы и прямо выяснил отношения…

- А кто вам сказал, что я джентльмен?

Йен сказал это с иронией, за которой Бейли услышал скрытую неуверенность в себе. И ответил серьезно:
- Ваша сестра – леди. И это – а вовсе не то, что силы наши, по объективным причинам, не совсем равны – мешает мне собственно «дать вам в челюсть», как вы того заслуживаете. Поверьте, если бы не Сара – если бы не тот факт, что я обязан испытывать к вам симпатию ради нее – ничто не помешало бы мне выразить свое отношение к тому, что вы тут вытворяли. Ничто, даже то, что хозяин дома великодушно простил вас. Убитые птицы, разбитые куклы… Это было омерзительно. Неужели вы не понимали, что ваши выходки задевают невинного ребенка гораздо больше, чем его якобы виноватого перед вами отца?

Видимо, Томпсон был все-таки не совсем безнадежен – помимо чувства к Мег, у него оставались еще и представления о порядочности, и способность испытывать стыд. В ответ на тираду Бейли он опустил глаза, неуверенно пожал плечами и ответил серьезно:
- Я хотел ранить Уайта побольнее. И я знал, что за мальчика он будет переживать больше, чем за себя. В мире, где я провел последние несколько лет своей жизни, отлично известно: строптивый человек может до конца стоять на своем, если угроза касается только его. Но если что-то угрожает его семье, он быстро становится сговорчивым…

Бейли почувствовал, как по спине его бежит холодок.
- Господи, Томпсон… Не хотел бы я оказаться в мире, где вы живете!

Томпсон покачал головой:
- Больше нет. Я не лукавил, когда сообщил Уайту, что покончил с прошлым. – Он сделал паузу, и продолжил еще более смущенно: - И я в самом деле сожалению о том, что творил. Это было глупо и жестоко.

Добавлено (17.03.2011, 17:07)
---------------------------------------------
Бейли был тронут раскаянием Томпсона, но утешить его было нечем: он действительно был кругом виноват. И ему страшно повезло, что его поступки не имели более драматических последствий – не закончились настоящей трагедией. Бейли вспомнилась череда торнбердских трудностей – перед его глазами прошла галерея растерянных, опустошенных горем и сомнениями друг в друге лиц. И на первом месте, конечно, все время Уайт – потому что, даже когда шалость Йена была «адресована» Густаву, Уайт брал на себя удар, чтобы защитить сына.

Удары, удары… Кажется, всю жизнь Уайта можно было описать этим словом. Удары плети, удары судьбы. Удары прямые и нанесенные исподтишка. Удары случайные – Бейли не мог, конечно, забыть о том, как сам в простоте душевной помог Саре поставить Уайту пластинку с голосом Кристины Даэ.

И мысль об этом заставила его вспомнить: он ведь хотел спросить Томпсона кое о чем – еще там, в гостиной, когда Йен вроде бы собрался перебить Уайта, говорившего о событиях на пирсе, но потом промолчал с каким-то странным, несколько обескураженным выражением лица. Не зная, как ловчее сменить тему, Бейли предложил собеседнику еще одну сигарету – Томпсон ее с благодарностью принял. А потом, не ходя дальше вокруг да около, Роберт спросил прямо:
- Томпсон, я хотел уточнить у вас… Простите мое любопытство – но я так думаю, что оно объяснимо и допустимо. В своих злых шутках, в своих записках Уайту вы все время намекали на его отношения с Кристиной Даэ – все эти «мертвые певчие птички», и пластинка с ее записями, и прочее… Но откуда вы вообще знали об этом? Мне казалось, что Уайт держал их роман в тайне.

Йен, как раз боровшийся с едва не погасшей на ночном ветру сигаретой, мотнул головой, отметая мнимую сложность:
- Ну, это-то как раз просто. Мадам Жири рассказала мне. В больнице, куда я пришел, пытаясь выяснить хоть что-то про Мег – без толку. Надо отдать старухе должное, она и правда в тот момент не знала, куда Уайт увез ее… И я бы никогда не узнал, не попади сюда случайно Сара. Но тогда-то я не знал, что мадам не врет – я думал, она просто запирается от меня. И я был с ней… резок, скажем так. И она, желая хоть что-то мне выдать, чтобы я отвязался от нее, рассказала мне всю историю уайтовой жизни – в расчете, что мне это поможет. Занимательная история, кстати.

Бейли поморщился – цинизм Томпсона был чертой, к которой трудно будет привыкнуть. А потом переспросил – просто потому, что слово зацепило его неуместностью:
- В больнице? В какой больнице? Мадам Жири нездорова?

Томпсон фыркнул:
- Мадам-то? Да бог с вами, она нас всех переживет! Нет, речь о больнице, куда мы увезли Кристину Даэ.

Бейли пробормотал, не в силах осознать услышанное:
- Вы увезли Кристину в больницу? Она была жива?..

Томпсон кивнул:
- Ну да. После того, как Мег выстрелила в нее, Уайт послал мадам Жири за помощью. Она бросилась ко мне – куда же еще. Но, пока мы добирались до пирса сквозь толпу, там было уже ничего не понять – Уайт, Мег и мальчик исчезли, и поблизости болтался полисмен. У Уайта вашего бесценного тоже, видать, опыт общения с полицией не самый радужный – не любит он им лишний раз на глаза попадаться. Ну, полиция полиции рознь – с этим парнем не пирсе можно было договориться, и поэтому я от него легко избавился. И мы отвезли бедную женщину в госпиталь – она потеряла сознание, но была вполне себе жива. Там я оставил ее на попечении мадам Жири, а сам отправился искать Мег. Не нашел. Пришел в ярость. Дальнейшее вы знаете.

Добавлено (17.03.2011, 17:07)
---------------------------------------------
Бейли все еще смотрел на него широко раскрытыми глазами, едва переведя дух. То, что он узнал сейчас, многое объясняло… Но вызывало много вопросов. И один из них, самый главный, он должен был задать теперь – хотя язык его почти не слушался:
- А потом? Врачи не смогли спасти ее?

- С чего вы взяли? – в голосе Томпсона звучало неподдельное удивление. – Она потеряла много крови, верно, и ей предстояло долго восстанавливать силы. Но в остальном – ничего непоправимого.

Роберт совладал, наконец, с собой:
- Вы хотите сказать мне, что Кристина Даэ и правда жива?

- Ну да. – Йен широко улыбнулся. А потом глаза его округлились, и он даже присвистнул, осознавая все обстоятельства дела – подлинный смысл вопроса: - А он не знает этого, что ли?

Бейли мрачно кивнул:
- Нет. Он уверен, что она умерла.

Йен побледнел:
- Господи. Но это ведь значит, что Мег думала…

- Что убила ее. Да. И что вы подсунули нам пластинку с голосом женщины, которую Уайт считал умершей – с голосом матери, которую Густав считал потерянной.

Йен выглядел глубоко потрясенным:
- Господи… - повторил он. – Если бы я знал… Господи, но так то, что я творил, выглядит уже совершенно ужасным. Я-то думал, что она просто не хочет возвращаться к ним… А она не знает – она просто не знает, где искать их! Как я не знал, где искать мою Мег. – Несколько секунд Томпсон сохранял меланхолию и стоял притихший, но потом в его синих глазах вспыхнул огонь: - Слушайте, Бейли – это все мадам Жири. Мстительная старая тварь – уж не знаю, чем ей насолил Уайт, но она его явно счастья не желает… Я сам от нее натерпелся. И я хочу что-то сделать, чтобы исправить то, что натворил.

Бейли, ободренный этой вспышкой энтузиазма, задумчиво посмотрел на лицо Йена – такое изменчивое и капризное. У него доброе сердце, у этого странного братца моей невесты, подумал Бейли с внутренней улыбкой. Пожалуй, с ним можно будет сдружиться.

Он протянул Томпсону для пожатия свою единственную руку и сказал:
- Нам нужно связаться с Кристиной Даэ. Где она, знает только мадам Жири. И я так думаю, что вы сможете ради благого дела еще раз напрячь своих бывших друзей, чтобы они надавили на нее и выяснили нужную информацию? А там уж мы сами разберемся.

Томпсон широко улыбнулся и пожал протянутую руку:
- Решено! И… - Он сделал паузу, и застенчиво склонил голову набок, прежде чем продолжить: - Могу я воспользоваться случаем и сказать, что очень рад, что Сара выбрала вас? По-моему, вы отличный парень.

Бейли слегка покраснел, как это всегда с ним бывало, когда его хвалили в лицо, и что-то смущенно хмыкнул. А потом они с Йеном двинулись вдвоем по темной аллее к выходу из поместья – им больше нечего было делать в Торнберде этой ночью. У входных в<

karolinka,
Огромное спасибо тебе,Автору,mau-mau за возможность познакомиться с "Выжившими".Если у Автора есть еще произведения, я бы с удовольствием почитала.

АнтиПатичка, так как весь текст не поместился в сообщение, отправила последний абзац тебе в личку. Но вдруг кто-то еще читает, поэтому выкладываю последний отрывочек отдельно (наклонным шрифтом выделено то, что повторяется):

Бейли слегка покраснел, как это всегда с ним бывало, когда его хвалили в лицо, и что-то смущенно хмыкнул. А потом они с Йеном двинулись вдвоем по темной аллее к выходу из поместья – им больше нечего было делать в Торнберде этой ночью. У входных ворот их пути разошлись: обоих их ждало много дел. Томпсону нужно было перебраться из сарая в гостиницу, и послать утром телеграмму своим дружкам. Им нужно было найти Кристину, и попытаться исправить свои ошибки… Попытаться смягчить хотя бы один из ударов, которые обрушила на Эрика Уайта судьба.
Он заслуживает счастья, думал Бейли, шагая по безлюдным пустошам своей северной родины. Он заслуживает хотя бы шанса на счастье. Мы найдем его Кристину – его чудом выжившую возлюбленную. Мы дадим ей шанс соединиться с ним. Если есть на свете справедливость, то она в самом деле любит его, и все, что я говорил ему о надежде и вере в себя – правда. Если есть в мире справедливость, она вернется. Если нет – тогда мы ничего не скажем ему… пусть лучше думает, что она мертва, чем осознает, что она не хочет видеть его, и их сына.

Но если справедливость есть – она захочет. Она вернется.

И, глядя на занимающийся над горизонтом розовый февральский рассвет, Бейли верил: она вернется.

FIN.

А другие произведения Опера можно почитать на сайте

http://operaghost.ru/phanphiction.php

Для чтения не требуется регистрация. Произведения можно найти по нику Опера. Теперь на этом сайте появилась возможность писать свои отзывы и пожелания автору. Так что все желающие могут лично и без посредников сообщить свою благодарность автору.

Огромное спасибо всем читавшим за внимание.

АнтиПатичка, тебе мое персональное спасибище за то, что все это время поддерживала во мне уверенность, что я занимаюсь нужным и важным делом, выкладывая текст на форуме.