Don't Let Go

Автор: Светлана

Бета: сама

Дисклеймер: Роберт Паттинсон принадлежит себе, своим родителям.... В общем, я не претендую на него реального.

Рейтинг: R

Жанр: POV, Romance, Drama, Angst...

Саммари: Он неожиданно пошевелился, едва слышно вдохнул и медленно открыл свои пушистые от длинных ресниц «мохнатые» светлые глаза, в омут которых страстно мечтало с разбегу запрыгнуть добрая половина человечества. Не задумываясь о возможных последствиях. Была ли я исключением из правил, в этом случае?
Ответ получался неоднозначным, с неточными пропорциями.
Да, была.
Нет, была.
Конкретика с присвоением в собственность живого, не выдуманного человека, меня страшила.
Роберт…
Он был стопроцентным добавлением к тому, на что можно было смотреть бесконечно. От него невозможно было оторваться: до стона, до закушенных губ, до полной истерики…

Предупреждение: возможны неточности в датах.

Статус: в процессе

Размещение: только с согласия автора

Глава 1. В пабе.

Жизнь человеческая не что иное, как постоянная иллюзия
Б.Паскаль

У каждого в жизни есть кто-то, кто никогда тебя не отпустит, и кто-то, кого никогда не отпустишь ты.
Чак Поланик

Что такое одиночество? Оно похоже на чувство, которое накрывает тебя, когда в дождливый вечер стоишь возле устья большой реки и долго-долго смотришь, как огромные потоки воды вливаются в море.
Харуки Мураками


Это повторялось.
С пугающим постоянством я запиралась в крошечной, покуренной служебной уборной паба, где работала официанткой, прислонялась спиной к холодной стене и старалась, видит Бог, очень старалась запихать свои слёзы обратно. Но обида неудержимо рвалась наружу, эмоции требовали выхода, хотя позволить себе истерику, да что там – просто красные глаза, я не могла. Не имела права, потому что это являлось непозволительной роскошью для меня.
Да кто я такая чтобы сметь, чтобы заявить о себе, своих чувствах, неудовольствиях и претензиях к сыну хозяина. Со стороны выходило банально, мелодраматично и так… пошло. Избавиться от ощущения затёртости «сюжета» последнего месяца, написанного кем-то там наверху второпях, задействуя шаблоны и удушливо-однообразно словесные обороты, никак не выходило. Да и был ли в этом толк?
Сериал неумолимо набирал ход, и сегодня была очередная серия из набившей оскомину мыльной оперы, где главные герои: навестивший отца – хозяина средненького, но довольно стабильного английского тематического паба - сынок (оказавшийся порядочной скотиной) и работающая там молодая, туго стиснутая жизненными обстоятельствами официантка, на которую изволили положить глаз.
Не спрашивая, навязывая, подчиняя.
Это повторялось.
Повторялись липкие слова, взгляды, руки.
Повторялось отчаяние и безысходность.
Повторялось без шанса на надежду.


Слёзы, все-таки, не удалось сдержать, и предательская тушь размазалась под глазами. Эта одежда для ресниц, которую мне приходилось «надевать» на работу, - закон жанра в заведениях подобно тому, в котором я работала уже почти год – излишне утяжеляла мои и так длинные и чёрные ресницы. В ней не было необходимости, как и в подводке, стрелочках и прочей ерунде, неприемлемой мною в повседневной жизни. Но статус бара с названием «Сладкие 60-е» обязывал.
Отзвук этих самых годов, в которые меня ещё трижды не родили, слышался из колонок, расположенных около полукруга сцены - этакого выступа в ступеньку ростом, тёмного и почти всегда безлюдного. Пла-тить настоящим музыкантам у Марка не было средств и желания, тем более, что это никак не сказывалось на посещаемости, а пускать к себе дешёвую, фальшиво бренчащую на гитарах «сопливую молодёжь», он считал недостойной и компрометирующей его выходкой.
Только в качестве посетителей, друзья мои, только в таком качестве.
«Битлз», «The whо» и « Rolling stones» были выучены мною до последнего звука, до последнего ритмического рисунка, умело пролезая даже в мои сны. Впечатываясь саундтреком в иллюзорность их мира.

He's a real nowhere man
Sitting in his nowhere land
Making all his nowhere plans for nobody.

Он настоящий человек из ниоткуда,
Живущий в своей нигде-стране,
Строящий ни для кого свои никуда не годные планы.

Почти насмешка, и последующее приободрение в виде утешающих и стимулирующих фраз типа:

Ты не знаешь, что теряешь.
Человек из ниоткуда, мир в твоём распоряжении.

проскальзывали мимо сознания, не затрагивая стойкую уверенность в обратном.
Две работающие в «Сладких..» официантки, обязаны были выглядеть стилистически подогнанными под тёплый бочок времён молодости Марка: платья с нижними юбками, высокие причёски, с использованием накладных шиньонов, туфли на каблуке, от которых безумно уставали ноги. Бред, к которому стараешься привыкнуть…
Слава богу, что искусственные волосяные покровы мною не были задействованы, я обходилась своими волосами – густыми, каштановыми, длинной до пояса. Вот только шпильки… У нас была взаимная нелюбовь - они всегда проявляли себя двумя способами: выпадая из причёски в самый неподходящий момент или впиваясь в кожу, от чего неизменно начинала болеть голова.
Хотя голове было от чего болеть и без их щедрой помощи. К сожаленью…


Заброшенная помимо воли в непривычную и чуждую стихию, практически в незнакомую мне грань чужого для меня мира, я всеми силами старалась выжить, выдержать, удержаться на слишком хлипком мостике настоящего. Иногда я почти физически чувствовала, как хрустят под моими ногами трухлявые доски дня, и я неумолимо начинаю проваливать в вязкую пустоту именуемую безудержное отчаяние.
Я знала, каково там оказаться, знала и страшилась снова там быть.
Мало кто видел, стольких трудов мне стоило вытащить себя из глухого, подземного царства мрачного приступа депрессии, в которой так уютно боли. Боли, словно приколовшей меня к столу на уроке ботаники и изучающей степень самой себя – а вот так выдержишь? А если вот так – сможешь шевельнуть крылышками?
Крылья беззаботности и постепенного взросления были обменены на простую возможность жить. На возможность участия в жизни.
Активного в своей пассивности.
Не хочу вспоминать, не хочу, не хочу больше…
От сознания того, что увещевания не помогают, становилось ещё тяжелее.
Но время шло, множа горечь, которая как снежный ком, таяла слезами, и необходимо было поскорее извлечь себя из их одури. И для этого имелось проверенное средство. Единственное и неоспоримое. Просто отлично, что в неуёмных складках тёмно синей юбки притаился размашистый карман, вмещающий не только платок, дополнительный блокнот и прочую ерунду.
О, нет! Моя искренняя радость касалось другого.
Радость имела непосредственное отношение к зафиксированному на плёнку моменту чужой жизни, к отображению чужого лица, ставшего для меня практически родным.
Родным в крайней степени близости.
Рядовой щелчок затвора фотоаппарата, прозвучавший когда-то… никто не знал, чем обернётся для меня этот простой звук.
Замирая от предвкушения, я бережно достала глянцевый прямоугольник. Но насладиться созерцанием фотографии в руке мне не дали.
- Ты там долго ещё намерена прятаться? – Пространство за дверью ожило голосом Оливии. Она настойчиво бухнула в дверь кулаком. – Не молчи, пожалуйста, я знаю, что ты сюда вошла. Ну и местА ты находишь для своей релаксации…
Я практически видела, как она пожала плечами.
Таиться и притворяться с ней было бесполезно, она хорошенько успела изучить меня. А возможно, что вопрос заключался в моей открытости для людей. В том, что читалась я, должно быть, не хуже написанного мелом и крупными буквами а la доска с прейскурантом в нашем пабе.
Эта яркая представительница емкого определения «я твоя подруга, пока ты не перешла мне дорогу», любила расслабляться за счёт перечисления моих упущенных возможностей и неиспользованных ситуаций «буквально плывущих в руки».
На её взгляд.
Черту между дружбой или скорее так: черту между спокойным отношением к моему существованию и полным отторжением («и уход отсюда не поможет»), она проводила по понятной только ей одной плоскости. Линия эта выходила не всегда ровная, и от прохождения по зигзагам витиеватых настроений Оливии порядком укачивало. Её ракурс рассмотрения происходящего в пабе менялся с пугающей быстротой. Приходилось успевать за сменой её личного калейдоскопа – бац, и новая мозаика. Утешением служил лишь тот факт, что вне синих кирпичных стен, украшенных картинками иллюстрирующих лошадиные породы, мы не общались.
Мне не нравилось постоянно подстраиваться под Оливию, но кто же меня спрашивал, на самом деле…
Всё было сложно, но… «лёгкость бытия» - понятие, взятое, скорее их книг, не так ли? Правда, и понятие «сложности» у каждого разное.
Иногда заботливость обо мне этой невысокой блондинки с выразительными формами давала себе ходу в таких разговорах:
- Понятное дело, Клер, кайф здесь не словишь, но с другой стороны – чем тебе не то и не так? Бедный ребёнок! Запри свою мнительность на семь замков, будь проще – не гнездись в своей чёртовой интеллигентности. Я, конечно, всё понимаю, но…
Это был тупиковый разговор.
Разговор, который нуждался в переубеждении собеседника, но который одновременно гарантировал полную бесполезность этого занятия.
Мне был выставлен диагноз без предварительного обследования, без выслушивания жалоб. Без возможности объяснений.
Впрочем, я была ей благодарна за эти попытки привлечения в стан «нормального трудового люда» Лондона.
Как там писала моя любимая М.Цветаева? БЕЗ божеств.


Жизнь Оливией воспринималась как некая данность и соразмерность. Она всегда была ей впору, словно сшитой на заказ. Ровно по фигуре: не жмёт, не болтается.
Приемлемого цвета.
Из подходящего материала.
Носи и радуйся.
Мою же точку распознавания целей стёрли серые ластики дней. И инерция в этом случае – отличная вещь: ход набран давно, а ты всё ощущаешь его отзвук, его толчок в спину, позволяющий плыть по мут-ной реке жизни. Плыть или барахтаться – это уже другой вопрос.
- Одну минутку, пожалуйста. Оливия, я сейчас…
Громкий ответ в мир паба.
И тихим доверительным шепотом, затворившись в просторы его глаз:
- Я не хочу тебе жаловаться… можно, я просто помолчу вместе с тобой?
Он на фотографии обычно со всем соглашался.
Что я просила? Слушать меня - в лёгкой задумчивости, чуть приоткрыв свои спелые яркие губы; смотреть пронзительными, такими чуткими глазами, проникающими в ту самую душевную глубину, которая была закрыта для всех остальных – внимательно, пристально, завораживающе; понимать – без слов, на основе эмоционально-интуитивного замысловатого кружева…
Всё, как обычно.
Просила слишком много? Не больше, чем он мог мне дать.
У него получалось... Всегда самым неимоверным образом получалось уравновесить покосивший мирок, закрыть собой от принизывающего ветра Лондонского Ист-Энда. Он умел разбавить солоноватый привкус тумана на моих губах, крутую горько-тёмную кофейную муть одиноких часов в моей квартире.
И тогда чёткие контуры разочарований становились размытыми, неясными, теряли свою остроту.
- Спасибо. – В несчётный раз боль и обида понемногу сворачивались, сжимались, скукоживались, превращаясь из саднящего душу пореза в рубец воспоминаний.
Почему так происходило – эта загадка не заботила меня своей странностью, отнюдь. Цепляясь за своё персональное сумасшествие, я шла вперёд, возможно, прихрамывая, но – шла.
Он помогал. Он настраивал. Он держал.
Что ещё было нужно?
Собственное отражение в зеркале не порадовало. Оно несколько обречённо рисовало правду: грусть, следы расстройства, притупившиеся, но слишком явные, чтобы можно было их не заметить. Ну-ка, Клер, приведи свой внешний вид в подобие порядка. Холодная вода к щекам, уголком платка прочь из-под глаз чёрные подтёки. Сойдёт? Пожалуй…


Поосновательней вталкиваем шпильки в «бабетту», одёргиваем фартук. Даже странно, что он классического белого цвета. Марк вполне мог придумать что-то более экзотически-парадоксальное.
Мы же не совсем нормальный, в понятиях английского общества, паб. Вся эта временная несуразность, замешанная на треморе душевной ностальгической струны Марка. Кроме того, нечасто встретишь официанток в подобных заведениях.
Бармен, самообслуживание, дартс, неизменный просмотр трансляций регби, крикета и, конечно же, футбола по закреплённому над деревянной барной стойкой телевизору, в качестве объединяющего посетителей элемента развлечения. Да здравствует общительность, но не обузданная и бесконтрольная. Англичане, в некоторой степени, зажаты и закомплексованы, поэтому им требуется всяческое содействие.
Вот они – вековые нравы питейного времяпрепровождения.
Первые два пункта в перечисленном списке являлись спорными в нашем случае. Бармен радовал своим присутствием далеко не так часто, как требовалось нам с Оливией. Близкие родственные связи с Марком являлись гарантированной возможностью работать по настроению.
Что ж… Крепкие узы братской любви…
Семейственность – одна из черт частного бизнеса. В нашем случае. И с некоторыми её перекосами приходилось смириться. Семья. Это понятие…
Лучше не начинай, Клер.
Второй пункт импровизированного списка – самообслуживание - изживался с достаточной лёгкостью. Ещё бы, когда перед глазами маячат две официантки, приносящие тебе твой заказ, кому охота напрягаться даже в дни наличия бармена?
Нельзя сказать, что двойные деревянные двери «Сладких» не закрывались от потока посетителей. Признаться, что такое определение можно было всерьёз рассматривать только в качестве мечты Марка. Но, всё же, людей хватало, и об этом мне сообщала моя усталость.
- Знаете что, девочки, - Недавно Марк, маленький человечек возрастом слегка за шестьдесят, поделился с нами своими дальшейшими планами развития бизнеса. – Я так и не буду подстраиваться под прилизанную однообразность пабов, которые все на одно лицо. Я хочу выделяться, и мне важно создавать тут атмосферу. Запоминаться и западать в душу. Вот вам достигнутый эффект: своя клиентура. За один год – просто шикарно!И это при условии, что работаем мы только 6 часов. Но всё впереди, когда мы раскрутимся достаточно для найма дополнительного персонала…
Мысленное потирание рук, внешняя довольная улыбка и мечтательный взгляд.
Оливия рассказывала что-то насчёт его прошлого рода деятельности и теперешнего дополнительного, но я плохо слушала пространный пересказ, щедро сдобренный густыми сливками сплетен.
Каждый старается укротить строптивую жизнь своей собственной уздечкой, главное, чтобы она не превратилась в лассо для других.
Хрустнув ключом в замке, я вышла из своего убежища.
Смятение мыслей понемногу отступало, потерянный было контроль над собой, не вернулся, нет – просто мир перестал раскачиваться, и ступать по нему стало легче.
Ну что ж…
Оливия ждала меня около входа в зал. Выражение её лица не предвещало ничего хорошего.
- Твою же мать, - Возмущённое передёргивание плеч – характерный и давно изученный жест. – Вся в соплях, а выглядит отпадно. Бывают же чудеса на свете.
Ядовитый тон выводил её слова из-под категории комплимента, поэтому благодарить не хотелось.
Как-то вообще уже ничего не хотелось – единственно что: поскорее домой. Усталость, привычная, как туман в этом городе.


- Ну что ты смотришь на часы? Только десять, ещё целый час здесь торчать. Обрадовать? Чёрт любезно принёс новую компанию, и она уже в приличном градусе.
Громкий шепот Оливии продолжал делиться новостями, произошедшими в эти 15 минут моего непрошенного тайм-аута.
Густой запах пива, жаренной рыбы и приправ для соуса привычно терзал обоняние. Приглушенное освещение в зале, зашторенные окна, цветы в подвешенных кашпо, - всё так привычно и неизменно. Но почему же так сложно свыкнуться, душевно подстроиться? Зачем ждать чего-то большего, упрямо желая перемен? Кроме того… Постоянно думать, думать, думать…
Был ли шанс избежать того утра?
Будет ли силы отпустить прошлое? Слишком яркое, слишком жгучее, излишне восторженное в детском восприятии.
Средство от любви – не любить, средство от памяти – какое оно? Ведь ничего уже нельзя изменить. Так просто. Так жестоко. Так железобетонно.
- Ты слышишь, нет? Клер!
- Прости, я задумалась…
- Привычно уже, знаешь ли. Свалила куда-то мыслями… Я тебе говорю, что Стивен уже совсем с катушек слетел. Немудрено, что ты от него прятаться побежала. – фыркнула Оливия. – Но следующий раз, когда тебя схватят за задницу, лучше – прицельно в пах коленкой. Сработает безотказно.
- Угу, хорошо, спасибо.
Начинавшаяся головная боль поудобнее устраивалась в районе затылка.
- У меня большое впечатление, - назойливый шепот требовал внимания, и от неудобного наклона головы в сторону Оливии, начинала ныть шея. – Очееень большое впечатление, что он вкачивает в себя не только алкоголь.
Кто? А, да, Стивен. Речь о нём.
- Не понимаю, чего Марк ждёт? Его давно надо убрать отсюда. Смотри…
Сжав мой локоть, Оливия показывала глазами на Марка, опёршегося на барную стойку и не сводящего напряжённого взгляда с сына. Который… Который медленно направлялся к нам.
О, нет! Пожалуйста… Должно быть, я ощутимо дёрнулась в противоположном направлении.
-Да ладно тебе, Клер, не брыкайся. Я сама с ним справлюсь, а ты давай лучше… иди-ка от греха… Вон…-
Палец с тёмно-бордовым маникюром прочертил траекторию угла в девяносто градусов и ткнул в сторону шумной компании из четырёх человек, занявших столик в самой затенённой части зала. – опять чего-то хотят. Разберись.
Радость вперемешку с благодарностью затопили моё сердце:
-Спасибо, ты очень…
- Да шагай уже.
Чуть поспешней, чем позволяли высокие каблуки, я устремилась к столику.

Ещё немного, совсем чуть-чуть, и я, наконец-то, перестану слышать эту мешанину из звуков: бубнящего фона телевизора с наложением на него какофонии заезженной « Yesterday» и разнотембровых голосов как там – «своей клиентуры».

Служебная улыбка на лица вкупе с заинтересованным взглядом - мимически озвучивали дежурную фразу «спасибо, что зашли к нам».

Компанию, к которой я подошла, вполне можно было бы отнести к нашим обычным посетителям: молодые парни в толстовках с капюшонами на голове, в кожаных куртках. Обычные, но, всё же, с резкими отличительными чертами. От их вида возникало ощущение какого-то параноидального старания не выделяться, спрятаться, скрыться. Непринуждённое поведение, но… чёрные очки, надвинутые на глаза бейсболки… Они чего-то боятся, чего-то не хотят?

Странно, конечно… А, собственно, стоило ли в этом разбираться - честно признаться, я не знала.

- Притормозите ему наливать, имейте совесть! Иначе будем тащить его ноги по асфальту!- хохотал парень в расстёгнутом двубортном полупальто.
Выглядывавшая белая футболка с надписью Eddie Money,странным образом приковывала мой взгляд, будя какие-то воспоминания. Он откинулся на спинку стула и умирал со смеху, показывая на парня, сидящего напротив него. В моём обозрении была только чуть согнутая спина, но даже она не вызывала сомнений, что – да, ему действительно уже достаточно.

- Ах, его длинные ноги, они так дорого стоят, если что – мы не расплатимся!

- Загоним шнурок от его ботинка и, пара миллионов у нас в кармане…

Дружный хохот плотно накрыл пространство от окна до стены, утопив мои вопросы о заказе во всеобщем веселье.

- Две пинты «Stout» и три порции «Fish & Chips»

Классика выбора.

-Что-нибудь еш…

Мощный толчок сзади не дал договорить.


Не удержавшись на высоких каблуках, я полетела вперёд и буквально распласталась на широкой спине того самого клиента, который и без меня едва держал себя в сидячем положении.
Под грузом моего тела, парень с невнятным восклицанием упал на стол. От внезапного толчка недопитое пиво разлилось художественной кляксой и, конечно же, забрызгало одежду. Вскочившая на ноги компания недовольно отряхивали свои штаны от его тёмных капель. Я не знала, как мне реагировать, чувствуя, что краска заливает мои щёки.
Боже мой, до чего же стыдно! Повёрнутые в нашу сторону головы, и мерзкий гогот Стивена, устроившего эту сцену, усиливали впечатление, что родом она из тупой американской комедии. Этакая несуразная конечная реплика во всей своей фарсовой сути. Между тем, не покидало ощущение, что это было достойное завершение сегодняшнего нескончаемого рабочего дня.
Только вот – завершение ли?
- Простите, я… вы не ушиблись?- Как не старалась я придать голосу непринуждённость и твёрдость, он всё равно предательски дрожал.
Стрессоустойчивость, как ведущее качество в моей работе? Да уж… не помешало бы. Но сейчас важным становилось другое, вытесняя все мысли о собственной персоне на второй план. Настораживало полнейшее молчание того, на кого я так неожиданно и позорно налетела.
Разгадка была очевидна: положив голову на сомкнутые ладони, он просто спал, не замечая окружающего гомона, не реагируя на происходящее.
Чёрные очки слетели с его лица, вместе с капюшоном, обнажая правду.
Без милосердного предупреждения, без подготовки к встрече с чудом.
Сердце болезненно сжалось. Такой знакомый профиль, такой изученный, такой… Словно…
Нет. Чем меньше это укладывалось в голове, тем сложнее было осознать, что я тоже не сплю.
Моя бесценная ожившая фотография слегка посапывала в полуметре от меня, и это служило гарантией для моей полнейшей отрешённости от мира. Глаза старались запомнить, зафиксировать его чёткий профиль, которому могли бы позавидовать римские полководцы, его губы, чуть капризно по-детски вытянутые вперёд… слегка нахмуренные брови…
Вокруг что-то происходило: сменялись минуты, действующие лица, поступки, их обоснования – я продолжала смотреть на Роберта Томаса Паттинсона собственной умопомрачительной персоной, странным финтом Судьбы оказавшегося рядом.
Вокруг реально что-то происходило, - крики ввинчивались в моё сознание, заставляя включиться разум, заставляя очнуться.
- Да звони ты в полицию, они сейчас здесь всё разнесут!
Кричала Оливия, кричал Марк, пытаясь разнять сына с кем-то из компании Роберта, а может быть – совсем из иной компании. Хлопали массивные двойные двери «Сладких…». Хлопали, опрокидываясь на пол стулья, звонко шуршало под ногами растоптанное в муку стекло…
Роберт спал. Я стояла рядом. Мир бесновался в двух шагах от нас, и у меня не вызывало удивления то обстоятельство, что мне было решительно наплевать – что там, за кромкой мысленно нарисованного мелом вокруг нас круга.
Мне нестерпимо захотелось запомнить его на тактильном уровне, сделать слепок его тела, лица своими ладонями, чтобы впоследствии прикасаясь к пустоте воздуха ощущать… ощущать…
Роберт спал. А я… Я смотрела на него. И что могло быть важнее этого?
Так странно, так удивительно и, на секунду показалось, - так правильно.
Словно глоток живительной влаги в знойной бесконечности пустыни.
Словно манящий тонкий запах свежесваренного кофе по утрам – тем утрам, наполненным уравновешенностью и одобрением. Неповторимых и невозвратных.
Словно звучание любимых, отполированных повторами аккордов, извлечённых из недр гордого шоколадного C.Bechstein.
Короткий миг, подаренный редкий шанс напитаться солнечной энергией моей личной батарейки жизни. Впрок.
Непонятно чем заслуженная награда.
Но внезапно, в очередной раз произнесённое слово «полиция», наконец-то, дошло до замутнённого сознания и молниеносно выбило почву из-под ног. Отрезвило, развеяло дурман, оборвало сладкий сон.
Заставило опомниться.


Это слово грозно ставило перед фактом, диктуя свои правила игры, создавало нехитрую причинно-следственную цепочку грядущих событий. И звеньями её были: папарацци, снимки, статьи, разговоры, общественный резонанс… Осуждения, обвинение, гнетущие бесполезные оправдания, радость «коллег», тихое огорчение родных…
Отчаянно захотелось помешать, уберечь от сплетен в диапазоне миллионных тиражей. Позволить подобраться боли и огорчению к тому, кто эти самые боль и огорчения снимал с меня? Получалось нечестно, несправедливо, просто подло наблюдать со стороны, не попытавшись вмешаться.
Холодок ужаса от нарисованной в мыслях картинки, странным образом отрезвлял, способствуя возникновению идеи – простой и априори немыслимой одновременно.
Спасти, укрыть в своей квартире от вездесущных объективов папарацци, утаить твою звёздную сущность, Роберт, на несколько часов, - пока ты не проснёшься, пока не станешь самостоятельно выстраивать линию своего поведения.
Сошла ли я с ума? Вполне вероятно. Но я должна хотя бы попытаться. Пусть в этом мало толку, пусть ничего не выйдет, но непонятно откуда взявшаяся и непонятно на что опирающаяся уверенность в том, что попытаться стОит, требовала незамедлительных действий с моей стороны.
Полиция в Лондоне – как быстро она приезжает? Я не помнила, не знала.
Возможно, время упущено, но подходящий момент – определённо нет.
Хаос продолжался, сместившись на середину зала, обрастая новыми эпизодами. Никто не смотрел на нас двоих – все активно участвовали в отстаивании своих «позиций» в общей бессвязности происходящего.
Одно точное движение, и « маска» капюшона снова закрывает лицо почти до глаз. Черные очки нашлись мгновенно.
Собранность и чёткость моих движений обострилась до предела. Непонятно откуда взявшиеся силы удивляли. Какая-то бешенная целеустремлённость позволила мне, обхватив Роберта за талию, заставить подняться и сделать пару невнятных шагов по направлению к чёрному ходу. Так предусмотрительно расположенному неподалёку.
Перехват его руки себе на плечи… Господи, он такой высокий, хоть складывай его пополам, чтобы не болтался без опоры моего тела. Ещё немного… сопротивление одной двери, прочь щеколду с другой – железной, ведущей в замкнутый двор. Оттуда через арку выход на улицу, где обязательно неподалёку дежурят такси. Такие места, как наше, обычно вызывает их меркантильный интерес. Ещё один повод для радости.
Ещё один? А что было первым, Клер?
Мысли путались, но оставались чёткими – так всегда происходит в твоём присутствии, Роберт? Совмещение несовместимого: абсолютная уверенность и страх от собственных поступков.
Дико спотыкаясь, Роберт старательно переставлял ноги, как обычно путаясь в них, но больше никак не реагировал на происходящее - он спал на ходу. Закрадывалось подозрение, что дело тут не в количестве выпитого, а в степени его усталости, на это количество помноженное. Замечательные, оказывается, у него друзья. Напоили, да к тому же не заметили, что Роб исчез.
Холодный воздух Лондона был пропитан не пролившимся дождём и пах сыростью. Вечный туман, желтоватый от неона, выхваченный из темноты светом фонарей, неповоротливо покачивался,- полусонно, неторопливо, - неосознанно создавая впечатление, что город пребывает в состоянии невесомости. Ещё казалось, что Лондон закурил и меланхолично выпускает в завитки улиц плотный дым.
Ожившая иллюстрированная избитая характеристика к слову Альбион.
Равнодушный ветер не щадил и беспрепятственно гулял по телу, заставляя ёжиться под его налетающими порывами и мелко дрожать. Вся моя одежда, та, в которой я приходила на работу, так и осталась лежать в отведённом для каждого сотрудника отсеке служебного шкафчика паба.
Ничего. Если заболею, то потом. Уже без него.
Закусив губы от прилагаемых усилий, не теряя драгоценных минут на остановки и отдых, я потащила Роберта вперёд.
Цокающий стук моих каблуков сотрясал тишину ночи. Ночи, жанр которой был слишком сложен для определения.

Глава 2. Вспоминая (начало)

Больше всего на свете хотела превратить случившееся в неслучившееся.
Кадзуо Исигуро

Как пожар в лесу, любовь — в судьбе.
Николай Гумилёв


Эмигранткой, независимо от получения вида на жительства и прочего официалитета, перестаёшь быть после того, как начинаешь думать на языке твоей новой родины. Происходит своеобразный обряд обручения подсознания с окружающим звучанием мира вокруг тебя.
Эмигранткой? Странное слово, немного смахивает на обвинение. Я не считала себя таковой. Но думала я иногда на русском, хотя, не исключено, что уже с акцентом.
Процесс выкорчёвывания из привычной почвы с пересадкой в другой грунт, с несколько иными питательными свойствами, прошёл для меня в достаточной степени лёгко. Можно сказать, что отъезд, перелёт, обживание квартиры, школы, принятие новых законов жизни – всё это было, в принципе, овеяно флёром нетерпеливого ожидания перемен, осыпано конфетти предвкушения приключений.
А как ещё можно воспринимать события, пусть и столь глобальные, в восемь лет? Ощущение Праздника-который-всегда-с-тобой вполне возможно и без посещения Парижа, если рядом мягкие и любящие, огораживающие от малейшей возможности неудобства, руки мамы… Если рядом трогательная забота и бережное уважительное отношение к твоей личности деда, того самого - до высокой планки которого я всегда стремилась дорасти.
Сплошное умиротворение во взаимоотношениях в семье, основанное на бесконечной любви друг к другу. Никаких противоречий с жизнью, протекающей словно бы по сценарию, автор которого - ты.
Смешно признаться, но мне так казалось.
Я была слишком мала для осмысления причин, заставивших нас перебраться из Питера в Лондон. Меня просто поставили перед фактом в одно прекрасное утро, когда я вошла в кабинет деда – просторный, но невероятно уютный, слегка пахнущий типографской краской раскрытых на зелёном бархате стола газет.
Нет, немного неправильно.
Тогда я верила, что тоже принимаю участие в обсуждении важного вопроса. Уже давно принятое решение дед умело обставил так, будто бы мой голос – основополагающий в этом вопросе и моё мнение, бесспорно, является ведущим.
Под ободрительные взгляды мамы я уселась в своё любимое коричневое кресло и стала старательно обдумывать услышанное. Потому как слова деда звучали приглашением в сказку.
- Кларочка, - Имя, данное мне при рождении, в иностранном варианте вскоре стало звучать как Клер -посчиталось, что так будет созвучнее. Это были последние дни, когда я на него отзывалась. И сегодня его произнесли с особенной теплотой. – Кларочка, как ты смотришь на то, чтобы нам принять приглашение моего коллеги и переехать жить в Англию? В Лондон, а?
По собравшимся мелким морщинкам в уголках глаз, я всегда заранее распознавала появление шутки.
– В какой степени твоё знание английского способно повлиять на ответ?
Милая глупость, которую он сморозил… Тем смешнее, что он-то знал доподлинно: собственно, вопрос состоял в том – на каком языке, родном или Шекспира, я говорю лучше.
Жажда перемен, предстоящая суета сборов… Я смотрела невероятно оптимистично, любовно рисуя только светлыми широкими мазками воображаемое недалёкое будущее. Надеясь оказаться талантливым художником… а может, хорошим провидцем. К слову сказать, акварель картинки не обманула, но это чуть позже… А пока же…


Пока же чехарда событий, закрутившихся в последующие дни, не отвлекали меня от заботливых ухаживаний за собственной внезапно нахлынувшей ностальгией по ещё не покинутой родине. Я всегда была большой выдумщицей и любила жить в придуманном мире. В мире собственной мечты, прочитанных историй, увиденного фильма.
Мне нравилось бродить из комнаты в комнату и прислушиваться к переполнявшим меня ощущениям.
Колыбелью для сладкой, будто медовой, горечи расставания с тем, по чему скользила моя рука или взгляд - вот чем являлись эти две взлохмаченные сборами недели.
Судорожные объятия с несколькими подругами в аэропорту, обильно приправленные щедро льющимися из глаз слезами... запотевшее от моего дыхания холодное стекло иллюминатора, к которому я прижалась лбом, в надежде запомнить стремительно превращающиеся в географическую карту очертания земли...
Вот, собственно, и всё.
Белая вата облаков плотно заткнула собой все прорехи между моим прошлым и будущим. Словно дверь захлопнулась… или, наоборот, распахнулась.
Чуткие мамины пальцы шутливо сыграли на моих напряжённых плечах бравурный аккорд.
- Всё будет хорошо, девочка, всё будет хорошо…
- Жизнь везде отличная штука. – наставительным тоном добавил дед.
Вздохнув, я расслабилась и закрыла глаза.
До автокатастрофы июня 2008 года было ещё целых девять лет.
Иногда в голову приходит странная мысль: наверное, есть толк в нашей невозможности заглянуть в бу-дущее. Будь счастлива здесь и сейчас, цени каждое дарованное тебе мгновение с любимыми людьми, принимай с благодарностью, отдавай с лихвой, не старайся оставить жизнь «на потом» и не живи в ожидании неприятностей – тебя всё равно не спросят, когда придёт срок, выдадут посылкой без права отказа. Так спокойнее – не знать, только при условии осознания того факта, конечно, что от тебя ничего не зависит.
Уже ступая по блестящим скользким плитам второго терминала Хитроу и направляясь к входу на станцию метро Piccadilly line , я поняла, что сладкая горечь ностальгии не переросла в затяжное чувство: начала увядать бутоном, толком не распустившись. И тому были причины.
Лондон меня очаровал и, несмотря ни на что, продолжал не сдавал позиций.
Красивейший старинный город, масштабный и по-домашнему уютный одновременно, он сразу же занял неоспоримое место в моём сердце. Чем-то похожий на Петербург - мостами, туманами, ненавязчивой достойной величавостью музеев, дворцов, парков, галерей, - он почти эксклюзивно сочетает в себе многовековую историю и новейший технический прогресс. Он экзотичен и прост одновременно. Его нужно чувствовать, вдыхать его запах, замешанный на романтическом видении мира в сугубо реалистичной рамке повседневности.
Город-джентльмен, город–харизма, город-глубиных познаний и рефлексий… Эпоха и ожившие сюжеты книг, академичность и церемониал, лёгкая небрежность и полная раскрепощённость ночной жизни…
Город-денди, город-статус, город-стиль, город-картины импрессионистов в туманной дымке настроения…
И последнее…
Лондон – это Город-в-котором-родился-Роберт.
После уроков, я сбегала по ступеням крыльца вниз, в тёплые объятья мамы. Чтобы вместе с ней поскорее попасть в изумрудную зелёнь расположенных в нашем районе многочисленных парков. Они образовывали свой особенный мир - Зазеркальный, с призрачными бликами теней, неуловимо меняющих выражение лиц; мир с открытой ладонью, с улыбкой на лице… Мир, в котором небо - выше, ветер - попутный, а ливень – с крохотными ножками капель, играющий с тобой в догонялки.
Собственно, и новая школа не сильно напрягала ни учёбой, ни своими ученицами. Мне повезло в том, что до меня никому не было особого дела, никто не набивался ко мне в подруги, никто не реагировал на то, что я держала себя немного обособленно от других, не находя причин для иного поведения. Не специально, просто так была честнее, а лгать другим я не желала… как и подстраиваться тоже. Определённые часы для занятий – не жизнь, а только часть её, временное явление - как данность. Возводить эту данность во что-то бОльшее, чем слово «надо», пожалуй, никто не хотел. Точки соприкосновения заканчивались на учебных предметах, учителях, домашних заданиях. Всё остальное педантично характеризовалось как «личное», в которое ты имела право либо пускать, либо отклонять запрос.
Без обид, разумеется.


В старших классах границы общих тем расширились новой –

Светочка! Какое счастье, что ты вернулась и восстановила свой фик. А то я тут в полной панике затерроризировала админа просьбами вернуть фик.
И он даже нашел три исчезнувшие страницы. Правда одна страничка сохранилась не полностью - твой текст остался не законченным. Так что теперь у меня есть копия начала твоего рассказа. Пусть и неполная. Но продолжение очень хочется увидеть. Не пропадай, пожалуйста!

Каролинка, спасибо, постараюсь не пропадать)) И активно пишу след. главу - что-то оно у меня длинное получается))
А пока довыложу здесь то, что есть.

Продолжение:


В старших классах границы общих тем расширились новой – мальчики.
Влюбиться в кого-то из школьных друзей не получилось, а искусственно настроить себя на мнимую влюблённость останавливал недремлющий здравый смысл. Или я откладывала это на потом, скапливая нерастраченные чувства, делясь ими с книжными героями…
Любимые развлечения семьи не отличались от моих собственных: пикники на природе, посещение музеев, выставок, галерей, в высоких стенах которых время сбавляет ход и тоже разговаривает шепотом.
Окрестности столицы - естественные и эксклюзивные, дышащие магией консерватизма в изящной стилистике сельских пейзажей, словно ожившие репродукции, притягивали к себе наш интерес. Поездки всей семьёй или только с мамой – они каждый раз оставались иллюстрациями романтических впечатлений в моём альбоме памяти.
Надо заметить, что выверенный расчёт, состоящий из интеллектуальных возможностей деда, помножен-ный на его дружеские связи с преподавательским составом Университетского колледжа был точен и не давал сбоя.
Позволяя нам позволять в материальном плане.
Позволяя мне не задумываться о финансовой стороне жизни. Как оказалось впоследствии, дед весьма умело скрывал её абсолютно не шёлковую гладкость.
А пока же:
- Старая, слегка побитая молью споров, учёная гвардия Её величества... я ведь теперь, знаешь ли, тоже из их рядов…
Беззвучный смех деда… слова в стиле собственного кредо: «Лучший способ сократить расстояние между тобой и собеседником – это самоирония»…
Ах, как давно это было…Или только так кажется…
…Ну вот… Как всегда, для своих воспоминаний я опять умудрилась выбрать не то место – такси и абсолютно не те обстоятельства - Роберт, всё ещё спящий на заднем сидении. Но алогичный, недремлющий повод всегда начеку.
Продолжая глядеть на тёмную, местами потёртую кожаную куртку Роберта, и вдыхая щедро приправленный табаком и бензином букет запахов в салоне, я снова безвольно нырнула в воспоминания.
Обескураживая саму себя.
Память не искала приемлемых декораций для своих «выступлений», поражая отлаженностью реплик.
…Неспешные вчера в нашей квартире…пропитанные лиричностью, будто звуки кельтской баллады - осмысленные, заполненные до краёв впечатлениями.
Сгущающаяся темнота на мягких лапах подкрадывалась к окнам, тыкалась носом в стёкла, тихонько вздыхала, отчего шумели деревья – толпой листвы или оголёнными проводами веток.
Я забиралась с ногами в чуть прохладную кожаную глубину и уютность кабинетного кресла – того самого, дружелюбно-мягкого, почитаемого за члена семьи. Клала на колени очередную раскрытую книгу, но не спешила читать, наслаждаясь моментом. Пропитываясь им, словно запахом. Пробуя на вкус.
Мир в детстве в большинстве своём состоит из звуков и запахов. Они маячками врастают в память, формируя образы, которые остаются с тобой на всю жизнь. Создают ориентиры для оценки происходящего. Вкрадчиво диктуют разметки в личной шкале принятия и отторжения. Где-то на уровне подсознания.
Кто знает, как это происходит…

Не секрет, что именно в детстве закладывается диапазон твоего личного счастья – самого острого и полного, ещё не подретушированного разумом.
Мерное постукивание клавиатуры под пальцами деда…тук-тук-тук… Нетерпеливые слова просят впустить их на белое поле бумаги… Профессорские мысли «по поводу» в бесчисленных статьях, трактатах, эссе… Поджарый, немногословный, знающий три языка и путанные лабиринты человеческой психологии, он улыбался мне, время от времени прерываясь и поворачивая в мою сторону свою припорошенную сединой гордую голову.
Тук-тук-тук…тук-тук-тук… заданный темп ежевечерней радости. К которой сложно подобрать достойный её эпитет.
В такие расслабленные минуты мой взгляд скользил по полкам книжных шкафов, подпирающих стены кабинета. Обширная библиотека – повод для гордости и объект моего пытливого внимания. Если книга – пища для ума, то я была постоянно объевшейся девочкой.
Иногда вечера расцветали звуками фортепиано, за который садилась мама. Его глубокое звучание сопровождало меня всю мою осознанную жизнь. Русская пианистическая школа – тонкое искусство, ценимое во всём мире. Я искренне сочувствовала маминым ученикам, - частным, приходящим к нам домой, - которые терзали нашего вывезенного из России « немца» этюдами Черни. Ещё бы, кто же любит гаммы, арпеджио, пассажи и прочие, педантично строгие технические упражнения, без которых немыслимо исполнение любой музыкальной формы. Это полнейшее занудство - нелёгкий труд, требующий немалой доли упорства.
Проходя мимо гостиной и встречаясь взглядом с маленькими девочками сидящими на банкетке около пианино с прямой спиной, словно на приёме у королевы, я всегда ободрительно подмигивала им. Вызывая улыбку на их сосредоточенных мордашках.
Кстати, нужно будет спросить у Роберта, у кого учился. Спросить? Ты о чём это, Клер?
…Тук-тук-тук – бормотание Науки из кабинета…
… Изыскано-изящный «голос» томящейся души Шопена затаённый в его мазурках - грустно задумчивых, нежных или проникнутых страстным порывом – доносится из гостиной.

… Роберт поёрзал закутанной головой по сиденью, запрокидывая её назад, сбивая неизменные Ray Ban и мои мысли. Конечно же, ему было явно неудобно в этом ограниченном пространстве машины. Художественным образом он завернул свои абсолютно прямые ноги в характерную, удивляющую всех, «косолапку» - такую щемяще-трогательную, милую, родом из детства, изученную миллионами. И снова затих.
Эй, Роберт… Ты меня простишь?
Осторожно водворяя очки на место, я робко попыталась заглянуть ему в лицо, ловя себя на твёрдой уверенности, что происходящее – всего лишь желанный завиток сугубо придуманного сюжета.
Это просто не могло быть реальность - от такого утверждения как-то легче дышалось.
Что-то вроде: его сон в моём сне… Явная небыль.
Что там тебе снится, родной, в каких событиях ты участник – узнать бы, тихо проскользнув в недоступное… Какие дороги помнят твой шаг? Какие новые пути завлекают… и с кем? У меня нет прав спрашивать, есть только возможность наблюдать, стараясь не упустить даже малейшего твоего движения.
Но, к сожалению, полумрак машины нивелировал все мои старания хоть что-то разглядеть. Форменное безобразие какое-то! С одной стороны ошеломляюще хотелось, чтобы он побыстрее проснулся, а с другой – ехать бы так и ехать с ним. Потому что от мысли, ЧТО он может мне сказать, когда проснётся, становилось, мягко скажем, нехорошо.

Недоумённый хмык с водительского места заставил сесть прямо, обхватив себя руками в тщетной попытке согреться. Слегка насмешливые глаза водителя, отражённые в зеркальце, не раздражали, они были вполне обоснованы. Да уж, странно выглядит парочка, ничего не скажешь. С такими ночью желательно не сталкиваться. То ли с цирка сбежали, то ли с психушки. Как не старалась я придать своему лицу некий умиротворённый вид, ясно было, что все мои старания напрасны. Пылающие щёки, сбившаяся причёска, нелепое платье вместо пальто… и неформального вида парень в явной отключке.
Мелькающие фонари отсчитывали расстояние до моего дома, ещё пара кварталов и…надеюсь, что сил хватит затащить Роберта на второй этаж. Хорошо бы Дилон продолжал пребывать в своих разъездах, его присутствие в квартире напротив моей, было сейчас крайне нежелательно. Надеюсь, что его настырная журналисткая сущность в полной мере проявляется сейчас где-то в местах не ограниченных названием Лондон.
Испытывая к Дилону совершенно искреннюю благодарность за то, что он делал для меня, тем не менее, я молилась всем известным богам, о невстрече с ним на лестничной площадке. Обычно мы часто сталкивались, но сегодня это грозило обернуться сущим кошмаром. В первую очередь, для Роберта.
Я вспомнила Дилона, его округлившиеся удивлением, тогда, в нашу первую встречу с ним, карие глаза. Парень в тёмно-синем свитере и потёртых джинсах, небрежно опёршись спиной о свою дверь внима-тельно следил несколько минут за попыткой грузчиков впихнуть в узкие двери моей новой квартиры на окраине Лондона лоснящееся полировкой пианино. Оно решительно упрямилось, и мой расстроенный вид заставил его проявить соседское участие в процессе заталкивания в комнату музыкального мастодонта и перевязанных стопок книг. Бесконечных, как дождь, без перерыва льющийся уже третьи сутки.
- Похоже, что я буду здесь твоим единственным соседом. Ведь первый этаж погряз в ремонте. Причём, ремонт тоже погряз сам в себе. Ты в курсе, что домик наш ещё та… шкатулка с сюрпризами?– пошутил он, протягивая мне свою крепкую, словно квадратную ладонь вопреки положенным законам этикета. Он вообще любил ломать правила и привычные стереотипы. Глубокие, показавшиеся мне в вечернем полумраке площадки чёрными, глаза изучали меня с неподдельным интересом. – Я Дилон, подвиваюсь около журналистики. Стараюсь ничего не упускать из вида – профессия такая, так что… предупреждаю заранее.
И негромко прибавил, всем своим видом сметая возможное сопротивление с моей стороны. - Помочь?
И он действительно помог, причём не только с моими строптивыми вещами, он помог мне поближе познакомиться с Робертом.
Но Вселенную по имени Паттинсон я открыла гораздо раньше.

Глава 2. Вспоминая (окончание)

Когда мой опекун, носивший фамилию почитаемого английского поэта, в первый раз навестил меня в больнице, я ещё не вышла из пограничного сотояния, в котором интерес к шляпке гвоздя в белоснежной стене палаты превалировал над интересом к собственной жизни.
Рассыпавшийся шорох утешающих, сочувствующих слов… рассыпавшиеся документы, которые я должна была подписать…
Не балуя частыми визитами, мистер Китс каждый раз потчевал меня информацией. Оказалось, что наш счёт и без того «скудный» основательно уменьшился из-за оплаты клиники, и, как объяснялось, имеющихся долгов.
Вытекающий отсюда простой вывод до меня дошёл раньше, чем его озвучил приятель моего деда: об Университетском колледже следует забыть. Как и о всяком другом. Пока. В какой-то мере, я была к этому готова.
Дальше пунктом в списке сведений, нуждающихся в озвучивании, оказалась полнейшая невозможность больше содержать нашу квартиру.
- Разумеется, ты не окажешься на улице. – увещевал слегка разбавленный отдышкой голос.- Когда врачи поставят тебя на ноги, я подыщу тебе местечко поуютнее. Ведь тебе одной.. то есть.. лишнее ведь действительно лишнее.. в том смысле… Ну, прости, Клер…
Отвернув голову к стенке, я, таким образом, прервала бессвязный поток бесполезных увещеваний.
Видя мою реакцию, мистер Китс попытался перевести разговор на нейтральную тему. Не оставалось сомнений, что ему самому было неуютно ходить по минному полю. Небезопасно.
- Да, правильно, Клер, тебе надо отвлекаться… ну, то есть… чтение занимает голову… сама знаешь…
Чтение? О чём он? В моём присутствии мистер Китс явно отучился формулировать мысли или вовсе никогда не умел.
Как всегда, комкая прощальные слова, он поспешно ретировался, оставив после себя в воздухе слишком разноцветный для подобных «монохромных» мест запах парфюма.
Хотелось запустить ему вслед чем-то тяжёлым.
Пошарив рукой по прикроватной тумбочке, я нащупала твёрдый картон обложки книги, несколько дней назад принесённой мне одной из медсестёр. Ах, вот о каком чтении велась речь… Очередная размалёванная чушь. Никогда не читала такое. Кажется, именно о ней восторженно отзывались в нескольких разговорах, которые «зацепил» мой слух. Всплывали многозначительные словесные обороты типа: «мировой бестселлер», «оглушительный успех», «сьёмки завершены».
Да… ещё произносились какие-то довольно красивые мужские имена, времена суток и слово «сага», которое на рефлекторном уровне я мысленно дополняла устоявшимся «о Форсайтах».
Вымещать свой отфильтрованный днями осадок боли и ярости на книгах – это не лучший вариант, я знаю, знаю…Но… Безвольно взмахнув в воздухе страницами, словно крыльями, книга полетела в дальний угол палаты.
В момент моего замаха что-то выпало из её недр, мягко приземлившись на одеяло. Что-то глянцевое… Фотография?
Глубоководный океан эмоций накрыл с головой, утопил в себе, исключая возможность спастись, выплыть. Сплошное недоразумение…
Внимательно разглядывая снимок, я настороженно прислушивалась к своим ощущениям, в тщетной попытке объяснить самой себе: почему я готова сейчас провести всю свою оставшуюся жизнь вот так - замерев взглядом на его лице.
Почему забытое чувство безопасности потихоньку возвращается ко мне. Почему нахлынувшее ощущение безвольной слабости – довериться, прижаться лбом к его лбу настолько сильно? Почему одиночество истаивает с каждым вздохом, а дальнейшее существование уже не кажется занятием, обреченным на провал? Что же я себе такого подспудно напридумала, накрутила?
Риторические вопросы…
Стараясь не спугнуть достигнутое равновесие себя с собой, я принялась искать ответы. На обороте фотографии чья-то размашистая надпись гласила: «Роберт Паттинсон Пресс-конференция 8 ноября 2008 года в Беверли Хиллз».
Я отстала от жизни, это необходимо было признать, и…как следствие, срочно навёрстывать упущенное.


Я начала проявлять интерес, да ещё какой! Начала собирать сведения о стремительно взлетевшем в Импирей Мальчике-из-Барнса с ослепляющей безоблачно-солнечной улыбкой и постоянно растрёпанной шевелюрой, в которую хочется зарыться пальцами и греть их, даже если на улице зной.
Никто не остался в стороне. Роберт засверкал рождественскими гирляндами разноцветных, не всегда достоверных сведений. Насколько это позволяли условия, со мной охотно, максимально щедро делились информацией, периодикой и даже не совсем легальным, а точнее – совсем нелегальным диском с недавно вышедшим на экран фильмом «Сумерки».
Процесс был запущен, отлажен, образ Роберта кропотливо собранным пазлом впечатан в сердце.
Это было время бесперебойного постоянного «зависания» на его фотографии. Именно той, первой. С синей рубашкой на красном фоне. Я уже не расставалась с ней даже во сне – клала под подушку и искренне верила в то, что чувствую её прохладный глянец.
И, кстати, пригодность одежды для меня теперь характеризовалась наличием и размером карманов.
Между тем, Лондон, как и весь мир, благополучно и основательно сошёл с ума, гордясь своими с Робертом исключительно близкими родственными связями. Прямо-таки, задирая нос перед странами, не имеющими прописку в сводках его биографии.
Наступила не изученная ещё палеонтологами и историками Эра - глобальная эпоха Паттинсонамании, которая, бесспорно, останется одной из существенных, едва ли не главных, характеристик 21 века.
Его лицо, в несуразных излишках грима многострадального Эдварда, рефлексировало отовсюду.
Его имя звучало на десятках акцентов с обязательными атрибутами вздохо-охов и рвущих уши визгов.
Его слава приобретала черты мировой эпидемии, она отделилась от хозяина и писалась с большой буквы.
На него молились, «подсаживались», безумствовали, впадая в крайности, находящиеся за гранью здравого смысла…
А он… Он смеялся над собой, убийственно изящными пальцами ерошил черезчур непокорные волосы на VIP-приёмах, приводя этим в уныние своих смирившихся стилистов, спотыкался в словах и на ковровых дорожках, пунцовел от «излишнего внимания», «ни капли не считая себя звездой». Он демонстрировал свой немного безалаберный вид и путаницу в застёжках пуговиц с непосредственностью большого ребёнка, ошеломляюще не соответствуя собственному звёздному статусу.
- Ошеломляюще? Звёздному? – усмехался Дилон. Подперев голову рукой, он, как обычно, полулежал на диване в своём мужском холостяцком варианте близнеца моей квартиры-студии и разглядывал вместе со мной очередное видео на мониторе лэптопа.
Держа ноутбук на коленях, я чуть развернула его для удобства обозрения закромов Youtub.
- Не придирайся, пожалуйста.
– Да я и не думал. Звёздный… просто это как-то не солидно и не соответствует истине… Разве что, с припуском на оговорку: если считать Солнце звездой. Его излучение поддерживает жизнь на нашей планете, Клер.
Не всегда мне удавалось понять – шутит он или просто высказывается в своей привычной, слегка обескураживающей манере.
- Он поддерживает мою жизнь, Дилон, ты знаешь.
- Поддерживает твою жизнь… Вот это-то меня и беспокоит, детка. Я чувствую, что начинаю неоднозначно к этому относиться.
Он спустил ноги с дивана, скользнув рукой по моей спине:
- Тебе надо воспитывать в себе боевой дух, а не узурпировать мой ноутбук.
- Ну, спасибо, а я-то думала, что ты рад, когда я к тебе захожу.
- Ха, стал бы я иначе тебя пускать.
На законных правах «подружки» он обнял меня и чмокнул в щёку.
- Слушай, Клер… ты очень сильно в него влюблена? Давай начистоту, пожалуйста. Не предложи я тебе свой доступ в интернет, когда ты сюда въехала, ты сейчас не пялилась бы в монитор, а… давно была бы счастлива, знаешь ли. Ты заставляешь меня чувствовать себя человеком приложившим руку к чему-то… даже не знаю как обозначить… К чему-то, что с бешенной скоростью затягивает тебя. Что скажешь? По самые ушки, да?


Прижав мою ладонь к своей гладковыбритой щеке, он ждал ответа. В последнее время Дилон что-то слишком зачастил со своими наставленья меня на путь истинный. Мне это категорически не нравилось, заставляя неуютно себя чувствовать.
- Хочешь начистоту? Я в него не влюблена, - медленно, поясняющим тоном начала я. – Это иное. Что-то бОльшее…Не знаю, может, благодарность… И к тебе тоже. Вы как-то связаны между собой для меня. Благодаря тебе он - рядом… И ты рядом, только ты реален, а он – нет…Поэтому…
В притворном ужасе, сильно смахивающем на настоящий, Дилон схватился за голову, заставляя меня недоумённо замолчать, сглатывая невысказанные слова.
- О, боги, пожалуйста, не сравнивай нас, не проводи параллели, окей? И не говори «поэтому», когда не знаешь что дальше сказать. Знаешь, начистоту обычно «играют» вдвоём, так вот… удели мне сейчас ма-лую толику твоего внимания, а лучше понимания. Детка, я - не картинка из твоего помешательства. Вот такое откровение… Пусть, как ты знаешь, в моей голове вольготно живётся тараканам, но… Я не желаю становиться частью твоего бреда. Даже на словах. И ещё. Тебе не объясняли, что врать нехорошо?
Он резко поднялся на ноги, колыхнув диван, а я испугалась, что лептоп сейчас слетит у меня с колен.
- Прости, я перегнул палку, но иногда полезно вставлять тебе мозги.
- Это были лишние слова, Дилон. К чему они?
- Это были правильные слова, Клер. К спасению.
- Не надо со мной так, ладно? Я понимаю, о чём ты, но мне он сейчас необходим.
- До когда?
- Что?
- До когда, Клер? Ты говоришь «сейчас». А когда наступит предел, и ты перестанешь накручивать себя человеком… да нет – просто оболочкой, о которой ты знаешь только то, в чём тебя клятвенно уверяют его пиарщики. Не хочешь попытаться остановиться, для начала, и посмотреть по сторонам? Тебе уже давным-давно пора выздороветь. Когда ты собираешься перестать в нём барахтаться? – Его голос звучал серьёзнее, чем обычно, серьёзнее, чем я от него ожидала.
- Не знаю. Разве надо? Я не хочу переставать. – излишне эмоционально призналась я, аккуратно водворяя на столик ноутбук и собираясь уходить.
На сегодня было вполне достаточно, спасибо большое. В конце концов, вымойте руки перед тем, как препарировать мою душу, будьте так добры. Спрашивайте разрешение, прежде чем рассматривать под микроскопом мою жизнь, мой выбранный вектор следования по ней.
Дилон шумно вздохнул, преграждая мне путь. У него был искренне смущённый вид. Засунув руки в карманы джинсов, он покачивался на носочках мягких туфель. Вверх-вниз…
- Да. Ты не знаешь… Думал, что удивишь меня, но – нет. В общем, подожди… не сердись. Хочешь посмотреть его интервью насчёт «Помни меня»? Я специально искал, заметь.
Полнейшая невозможность уйти, даже если постараться и очень сильно захотеть. Хитрец, он отлично знал, чем можно меня задержать, несмотря на горькое послевкусие его слов.
- Только без кадров фильма, пожалуйста, я не хочу их видеть.
- Без кадров. Как скажешь. Сейчас немного перемотаю вперёд.
Извинения я от него так и не дождалась.
…Был ли он прав? Этот разговор месяц назад – он остался нашей единственной размолвкой, но очень существенной. И если раньше мне искренне казалось, что набор тёмно-синих свитеров готов впитать в себя и выслушать все мои слёзы и слова, то теперь приходилось контролировать свои эмоции, фильтровать впечатления. Нет, Дилон, как и прежде, всегда держал свою дверь открытой, а лептоп готов был забраться ко мне на колени по первому требованию, но…
Осадок – вещь нехорошая. И пусть мы, как и прежде, вроде бы в совместной заинтересованности обсуждали помпезно шагающую по миру грядущую премьеру фильма «Помни меня», что-то изменилось, неуловимо, но безвозвратно.
И мы оба это понимали.
Вот поэтому я перестала настороженно прислушиваться к тишине за дверью Дилона, только когда захлопнула свою дверь. И закрыла её на все возможные запоры.



********
Всё. Свершилось. Наконец-то.
Эти три слова припевом кружились в моей сознании, когда я заботливо подсовывала подушку под голову Роберта. Мой угловой диван беспардонно высказал мне своё удивлёние - заскрипел под тяжестью его тела, а боковая спинка приняла на себя опору его кроссовок, которые были, на удивление, с чистыми подошвами. Со шнурками, не скованными такой безделицей, как узелки.
Как-то к месту возникал вопрос: мне попытаться снять с него куртку, так как я сделала это с очками и капюшоном или оставить всё как есть?
Лично мне было холодно, но я являлась плохим ориентиром, потому что основательно намёрзлась на улице с такой её температурой, когда дыхание превращается в пар, а руки мечтают о перчатках.
Следовало незамедлительно переодеться во что-то потеплее. Естественно, следовало.
Но только объясните мне подоходчивее, пожалуйста, как можно отвести от него взгляд, от него - пусть даже находящегося в таком сонном состоянии. Тем более, в таком...
Мне не удалось бросить его даже на минуту. Единственно что скинула ненавистные туфли, запихав их под диван, да вытянула шпильки из причёски, отпустив волосы на волю, перехватив резинкой в незамысловатый хвост. Чтобы ненароком не помять её, привычным жестом фотография переместилась на закрытую крышку пианино.
Подтащив стул к дивану, я уселась ждать. Ждать момента своего приговора.
Счастливая обречённость – вот, наверное, как можно обозначить то, что я чувствовала. Мозг отказывался до конца понимать: половина информации так и оставалась необработанной им. Все события длинного дня казались уже такими далёкими и малозначительными по сравнению с тем чудом, что посетило моё скромное обиталище, заполняя его без остатка, на короткую незаметность в его жизни, на оглушительное откровение – в моей.
Непостижимо…
Теперь уже смешным виделся - словно бы со стороны - мой бег обратно в паб за своей сумочкой с лежащими в ней ключами от квартиры… Смешным и… довольно опасным, но всё обошлось - я проскользнула незамеченной по служебным лабиринтам «Сладких».
Босиком, буквально на цыпочках. Запихав, Роберта в такси, я умолила шофёра подождать меня пару минут, чего он, собственно, и сделал.
Удача была явно на моей стороне, она мне сегодня потворствовала, поддерживала и приободряла счастливыми случайностями: никто не встретился, никто не заметил, никто не догнал.
И что в итоге? Вот они - сто восемьдесят пять сантиметров моего материализовавшегося кислорода, моего дыхания, моего бьющего в уши пульса тыльной стороной ладони потёрли сейчас свой нос, не открывая глаза. Пока еще не открывая - давая мне возможность привыкнуть к непривыкаемому.
Лёгкая небритость щёк, густые тени, отбрасываемые длинными ресницами, которые чуть трепетали в унисон с моим сердцем. Интересно, сколько спичек удержится на них – полкоробка, никак не меньше. Глупая старинная детская забава… Притворить бы её правила во взрослую жизнь.
Будто рукой художника прорисованы – губы, мягкие, расслабленные, спящие. Не секрет, что их цвет всегда за гранью спокойного восприятия. На лестнице они бормотали что-то типа: «Том… хорош тащить…» и ещё какую-то белиберду, понятную только их дружбе.
Густые волосы в изящной небрежности спадают на лоб…Точнее так: своей взлохмаченностью они просто умоляют о расчёске и, одновременно, магнетическим образом отрицают саму мысль о том, чтобы привести их в порядок. Хороши и притягательны именно своей взбалмошностью, раскрепощённостью, искренностью.
Спокойный ровный цвет лица, вовсе не бледный, как уверяют. По крайней мере, в приглушённом свете включённого торшера, спугнувшего темноту комнаты, напрашивался такой вывод.
Дырявые на левой коленке, видавшие виды джинсы с… наверное, не следовало быть такой внимательной, с расстёгнутой пуговичкой…


Роберт, шепнула я мысленно, ты такой далёкий и близкий одновременно, высвеченный объективами камер, разложенный по полочкам зачастую великолепно дурацкими вопросами гламурных глянцевых журналов – такой ты не вызываешь сомнений. На алтарь такого тебя принесены сердца, помыслы, мечтания слишком многих. А какой ты на самом деле? Так хотелось, чтобы моя вера в тебя имела смысл, была подтверждена той сутью, которую бы ты не блестяще исполнял, а по-настоящему проживал.
Оставив роли подмосткам и съёмочным площадкам.
Мои навороты представлений о тебе – они были однозначно важны, главным образом благодаря тому, что я никогда не причисляла себя к бездушному слову «фанатка». Холодное, временное понятию, сочетающее в себе порхание бабочек в животе с порханием по объектам, вызывающим бурные полёты этих самых пресловутых насекомых.
Поверхностно, переменчиво, с оттенком моды, без подтекста и глубины.
Возможно наивные рассуждения? Я знаю, Роберт, я всё знаю…
Привстав, я склонилась над его лицом, настороженно изучая промелькнувшую по нему тень, как показалось, вестницу того, что сон потихоньку остаётся в прошлом.
Подтверждая догадку, он неожиданно пошевелился, едва слышно вдохнул и медленно открыл свои пушистые от длинных ресниц «мохнатые» светлые глаза, в омут которых страстно мечтало с разбегу запрыгнуть добрая половина человечества. Не задумываясь о возможных последствиях. Была ли я исключением из правил, в этом случае?
Ответ получался неоднозначным, с неточными пропорциями.
Да, была.
Нет, была.
Конкретика с присвоением в собственность живого, не выдуманного человека, меня страшила.
Роберт…
Он был стопроцентным добавлением к тому, на что можно было смотреть бесконечно. От него невозможно было оторваться: до стона, до закушенных губ, до полной истерики…
Задерживая собственное дыхание, и, в то же время, всласть наглатываясь исходящим от него тонким запахом одеколона, я понимала насколько напрасной была попытка подготовить себя к моменту, когда он проснётся - в любом случае, мне реально грозило быть застигнутой врасплох.
Более или менее вразумительные слова улетучились, испарились, попросту помахали мне ручкой и бесследно исчезли.
Я была занята тем, что заново узнавала его. С чистого листа. Так важно, необычно и существенно. Содержательные откровения - без последствий, без обещаний, без срока годности. Бережно нанизываемые на нитку памяти.
Ещё не до конца стряхнувший облачко сна, но уже внимательный взгляд… лёгкий прищур... сцепление в «замочек» длинных пальцев… едва заметное потягивание…
Он выдохнул, сметая остатки моего самообладания:
- Привет. А ты кто?
Банальный вопрос озвученный мягким, чуть хрипловатым голосом, в котором плескались удивление, недоумение и подлинный интерес.
- Клер. – Шепот, почти бесцветный, всё ещё склонившись над ним.
Он, чуть нахмурившись, пошарил по мне сосредоточенным взглядом, потом покачал головой. На его лице застыло почти детское выражение: замысловатый сплав недоверия, сомнения и обиды.
- Ты не моя мать.

Опершись руками о диван, он приподнялся и потянулся ко мне губами для того, чтобы тихо произнести какие-то слова. Конечно же, всего лишь слова – не больше.
Но до меня эта истина дошла только через секунду после того, как я сотворила непоправимое.
Не знаю, что на меня нашло, какой сумбур чувств захлестнул, но я сделала то, за что, бьюсь об заклад, мне была бы вручена премия под названием «Первая идиотка мира», узнай кто об этом.
Не отдавая себе отсчёта, я резко отстранилась, слегка замахнулась и хлопнула Роберта по щеке. Удар получился слабенький, мои пальцы просто скользнули по его тёплой, немножко колючей коже.
Но факт остался фактом.
Собственное непостижимое движение ладони так остро резануло по натянутым нервам, что я буквально отскочила от Роберта, сжав кулачки, и мечтая провалиться куда-то очень глубоко и наподольше.
Мне давно уже не было так страшно, так муторно и гнетуще от невозможности всё исправить.
Испуг зеркально отразился в глазах Роберта - пока не рассмотренных доподлинно, пока сине-зелёно-серых, с чуть изогнутыми вниз внутренними уголками.
Я и не предполагала, что он в один шаг может оказаться рядом со мной, усиливая этим моё чувство скованности. Окутывая собой всё пространство, замыкая на себе мою комнату и мой мир.
- Ну что такого случилось? Подумаешь, словил мистер Паттинсон оплеуху, будем считать - в виде аванса, разве это причина, чтобы так пугаться.
Густой тягучий голос цвета топлённого шоколада и улыбка, глядя на которую хочется поставить время на стоп-кадр. Комкающий волосы жест руки…
Он не разозлился, определённо ни капли не разозлился. Мой растерянный вид, должно быть, его порядком забавлял.
Воспринимать одновременно его улыбку, чёртики в глазах и голос – было невыносимо трудно.
Он сам-то хоть понимает тот сшибающий с ног эффект простого присутствия? Неосознанно напрашивался ответ, что – да. И в то же время, что – абсолютно нет.
Мобильный телефон иногда звонит дико не вовремя, но сейчас его переливчатая трель откуда-то из недр одежды Роба показалась мне музыкой и недвусмысленным спасением, потому что давала шанс отдышаться и прийти в себя.
Не отпуская меня из плена своего взгляда, он выудил из внутреннего кармана куртки довольно увесистый iPod и приложил к уху. Не дослушав до конца громкий поток информации от кого-то, находящегося по ту сторону расстояния, Роберт перебил его словами:
- Да всё нормально, просто сам ушёл… А ты поверь…Что значит где я – у себя. Сплю. Причём, в гордом одиночестве.
И нажал на сброс.
Вот оно, наступило самое сложное: мой выход - момент, когда я должна быть чертовски убедительна, рассудительна и не показаться ему очередной сумасшедшей. Хотя, в этом смысле – уже явно поздно.
Он ждал, нависая надо мной, естественно ждал объяснений, попутно разглядывая мой хаос из книг. Впрочем, не могу сказать наверняка об объектах его внимания - я старательно избегала смотреть на него.
Между тем, воцарившаяся тишина настоятельно требовала моего участия в своём изгнании, но слова стремительно рассыпались на языке. Необходимо было взять себя в руки, срочно выбрать манеру поведения, слишком уж схожую с линей зашиты. Нужно было выдумать, как отрезвлять себя от пьянящих глотков его улыбки, глаз, смеха, близости - этого полного бокала шедевра винодельческого искусства, кристально-чистого, крепкой выдержки, по имени Роберт Паттинсон. И ещё… Чего бы я не придумала, было изначально ясно, что это не сработает.
- Папарацци… чтобы они не смогли… - поднимая голову, сбивчиво начала я, поражаясь своему необычному тембру и отлично понимая всю нелепость ситуации.
Он усмехнулся и взметнул брови наверх, лёгкий румянец слегка проступил на его щеках.
- Прости, очень тяжело было тащить, Клер?
И неожиданно прибавил, уточняя что-то, словно подводя невидимую черту:
- Значит и ты не избежала.
Кивок в сторону яркого пятна собственного изображения, оптимистично выделяющегося на строгом шоколадном фоне и… мне показалось, или неподдельные нотки разочарования и сожаления действительно присутствовали в интонации его тихого голоса?

Глава 3. Эта длинная - длинная ночь…

Я хочу быть любимой или быть понятой, - что одно и то же. Б. Арним

Каждая ночь должна иметь своё меню. Оноре Бальзак

Голова до прелести пуста,
Оттого что сердце — слишком полно! М.Цветаева


Создавалось стойкое впечатление, что эта ночь неумолимо скатывается в фарс. Начинать оправдываться или пытаться раскрыть душу, вот так с бухты-барахты, за пять минут до его ухода, казалось в одинаковых пропорциях бредовым занятием.
Ситуация выгнулась такой звенящей тугой пружиной, что уже всерьёз начинало казаться: не лучше ли ему уйти. А что буду делать я? Ничего нового: метнусь к его фото и выплесну ему же о нём же.
Одновременно хотелось крикнуть: подожди, дай мне чуть времени, разгляди суть! Впрочем, чего было желать ещё: моя миссия выполнена, папарацци со взведёнными объективами камер остались ни с чем. Это при немаловажном условии, конечно, что они являлись такой уж страшной угрозой. Как-то особенно ярко высветившаяся картина всей детскости моего поступка осознанием вины пригвоздила на месте. Повышая градус абсурдности своим неумелым раскаянием, я обречённо готовилась к щедрой порции иронии, стёба, просто неудержимого смеха. Это, несомненно, послужило бы законным наказанием, что и говорить.
Но тонко чувствовать собеседника– это же одно из твоих качеств, Роберт, ведь я не ошибаюсь?
- Не бери в голову, знала бы ты, как часто я ляпаю, причём не только словами, но и поступками тоже. Я сниму куртку? – Скорее утверждение, чем вопрос.
Было неясно о чём конкретно он говорит: только о пощёчине или… обо всем разом. Думаю, что пять шагов до выхода он теперь преодолеет и без моей помощи…
Хотя, постойте-ка, куртка? О чём он?
Мы оба в недоумении воззрились друг на друга: я на него, он - на мою протянутую руку с зажатыми в ней ключами от входной двери.
- Это что такое? – недоумённо спросил он, стараясь аккуратно приладить на спинку стула скомканный кожаный куль. Ему это никак не удавалась. Хотелось помочь, но я, пожалуй, справедливо решила, что не стоит.
Серая толстовка сделала глаза Роберта отчаянно серыми, и смотреть в их бездонную глубину казалось занятием небезопасным, в некотором роде экстремальным: страховка здравого смысла улетучивалась, оставляя тебя один на один с желанием приблизиться, прикоснуться, ощутить, раствориться…
– Ты меня прогоняешь? Я, конечно, понимаю, что вот так навязываться – это невежливо…
- Роберт…
- Да?– Кардинально меняя тон: доверительно и тоже чуть приглушённо.
Было невероятно сложно осознавать то, что на имя Роберт, произнесённое вслух и не шепотом, может кто-то откликнуться. Он сделал шаг по направлению ко мне.
- Клер, не нужно ничего объяснять, позволь, я кое-что проясню, ладно? Если я до сих пор ещё не сказал тебе «спасибо», то единственно потому что понимаю, насколько оно малО…
Его немного напряжённый смех прошёлся по моим нервам, странным образом смягчая и расслабляя их.
- Пытаюсь выдумать что-то иное, но, представляешь, не выходит. Как оправдание: жутко болит голова. Но если моё общество доставляет тебе.. – Он резко осёкся. От его внимательного взгляда было не спря-таться. Да я и не хотела.
- Тебе холодно? Ты дрожишь.. Дай-ка руку…
Бесцеремонно утопив мои ледяные ладони в своих, он легонько сжал мои пальцы.
- Постой…Только не говори, что…
- Мне там, с тобой было не до одежды…
Фу, как двусмысленно прозвучало, но он отлично сделал вид, что не заметил. Только губы дрогнули в едва уловимой полуулыбке.
- Очень глупо так поступать, не находишь?
-Наверное.. я вообще глупая…
-

Замечательно, мы уже приближаемся к финишной прямой!
Света, а на обложке в роли Клер Эми Россум?Или я ошибаюсь?

Правильно, она) Что-то мне она приглянулась после фильма "Послезавтра".

Мне она понравилась после фильма Призрак Оперы 2004 года. Там она с Батлером играла. Дивная пара.

- Вот уж не верю, не убеждай. У тебя ванна есть?
Странный вопрос застал врасплох. Здесь настолько ужасно, что нужно спрашивать?
- Нет, здесь мило, не подумай, - Ну я же говорила, что слишком «читабельна» для посторонних. Но с ним мне это нравилось. С ним всё странным образом становилось по-другому.– Среди твоих книг я даже как-то немного не к месту смотрюсь. Просто тебе срочно нужно под горячий душ. Уволь меня становиться причиной твоей болезни. Живо-живо…

Ох, как он органично «играл» роль старшего брата. Такой необычный, такой… вписавшийся в моё пространство, он вёл себя непостижимым моему пониманию образом: мягкость взгляда, простота движений, раскрепощённость общения.
Какой же ты отличный психолог, Роберт. Всё понимаю, а введусь, причём в прямом смысле плавно ведусь к двери, за которой возможно притягательное тепло.
К двери, на которой, кстати, нет задвижки - безрадостно констатировала память.
- Не помешало бы раздобыть пару таблеток аспирина, - невозмутимо продолжал он, останавливаясь и всё ещё не выпуская мою руку из плена своих ладоней, - поделили бы их по-братски. Серьёзно, голова разламывается. Похоже, что Том изобрёл новую вырубающую смесь… Том – это Том Старридж, мой друг.
- Твой друг. – Мы сказали это практически одновременно. От его пояснения стало немного смешно.
- Ты в курсе, да? А… ну конечно… Весь мир знает…
Теперь, казалось, он был искренно смущён. Пятерня в его волосах привычно старалась утихомирить строптивые волосы.
- Боже, я сейчас похож на маленькое чванливое дерьмо… Прости…Я слишком много болтаю, понимаешь…всегда так делаю, иначе начинаю чувствовать себя не в своей тарелке.
- Роберт…
- Да?
До чего же мне нравилось это его моментальное «да», сопровождаемое чуть поднятыми бровями и затаённой в уголках губ улыбкой.
Это его внимательное «да». Располагающее «да». Приободряющее «да».
Не дождавшись моего вопроса, которого я так и не смогла выдумать, он внезапно склонился ко мне, сократив расстояние между нами до минимума, его щека почти касалась моей, а губы дрожали около виска. Очень осторожно, почти невесомо, его ладони легли на мои плечи, словно в попытке привлечь внимание? сосредоточить на ощущениях от его прикосновений? Всё вместе, Роберт, всё разом. Он не правоцировал, не насаждал – нет, ничего такого, он умело держал дистанцию, ни на сантиметр не переходя за грань простого дружеского общения. На миг показалось, что он сам странным образом боится спугнуть какое- то неуловимое, постепенно устанавливающееся между нами доверие. Впрочем, в достаточной степени весомое, чтобы его можно было не замечать.
- Знаешь, что я понял? – медленно начал он, обжигая меня своим дыханием. - Иногда полезно доверится собственной интуиции. Вот так… суметь уловить её подсказку… Лично моя сейчас просто вопит: Паттин-сон, не спеши услышать за собой звук закрывающейся двери. Дождись, когда эта странная девочка немного отойдёт от холода и твоей неуместной звёздности. - Его приглушённый голос с едва заметными протяжными гласными придавал словам ту самую значимость, ту самую безоговорочную веру, когда хочется закрыть глаза и со всем соглашаться. - Дождись момента, когда она перестанет зябко поджимать пальчики на ногах и мучится тем, что может показаться тебе не той, кто есть на самом деле. Вот я и не спешу… Разрешаешь… не спешить?
Ошарашенная, я просто кивнула, соглашаясь со всеми явными и скрытыми смыслами этой фразы. Мне захотелось уткнуться лбом в его плечо и всецело довериться ему, тем более, что он странным образом к этому располагал.
Он чуть помедлил, словно раздумывая, что бы ещё сказать, не меняя позы, не сворачивая накинутое на меня невидимое покрывало своей близости.
- В общем, не отвлекайся на мой трёп и… сделай воду как можно горячее. – Наконец, он резко отстранился и, нахмурившись, начал сосредоточенно шарить по карманах своих джинсов. Вытащив синюю пачку сигарет, Роберт шутливо помахал её в воздухе. – Привычка сомнительного свойства, да? Никак не брошу. Не хочется дымить тебе здесь… Эта дверь, случайно, не выход на балкон?
- Да… у нас немного странный дом…
- Это я уже понял. Не переживай, я найду чем себя занять в твоё отсутствие.
И практически моментально исчез в тёмном проёме балконной двери, впустив пару ошмётков сырой лондонской ночи в пространство комнаты, которое без Роберта сразу сузилось до размеров обычной заурядности.
Обессмысленной и обесцвеченной.


********
… Уворачиваясь от обжигающих струй, льющихся из душа, в попытке не намочить подхваченные заколкой волосы, я поймала себя на мысли, что, пожалуй, впервые в жизни не могу разложить для себя по полочкам происходящее. Что-то не складывалось, настойчиво выпирало, не хотело спокойно поместиться в графу Разумное. Из колеи выбивала такая простая в своей незамысловатости, но абсолютно безумная вещь: Роберт - он не ушёл, он всё ещё заполняет собой мой мир. Физически, реально, очень-очень по-настоящему – называйте как угодно. То, что он находился где-то там – за незапертой дверью, вызывало сложную гамму чувств: и радость, и страх, и настороженность, и волнение, и недоумение, и… даже грусть.
Как реагировать? Махнуть рукой и запустить автопилот?
С лёгким прищуром отстранённости наблюдать за ситуацией не позволяло слишком глобальное ПОЧЕМУ.
Итак, почему он не ушёл?
В его объяснение верилось с трудом, главным образом, потому что… просто не верилось. Как не прокручивай в голове его слова, веры не прибавляется, и сомнений – хоть отбавляй. Фанатка, умыкнувшая его картонную фигуру – это практически детский лепет по сравнению с тем, чего натворила я, а его ответная реакция заставляет всерьёз думать, что такое происходит с ним каждый день. Неправильно, опрометчиво. Прослеживается бурное помешательство одной из участвующих в событиях сторон. Или обеих разом, не иначе. Возможно, телефонный звонок что-то прояснил, подтвердил, но… Но на моём месте мог оказаться кто угодно, да и я, признаться, не слишком-то внушаю доверие, а Роберт так попустительски относится к себе, с высокой степенью халатности. Абсолютно бесстрашное поведение.
Не понимаю!
Что же могло его зацепить до такой степени, что он транжирит своё, наверняка расписанное по секундам, время на… А на что, собственно, он его тратит? На ближайшую перспективу общения со мной? Это порядком настораживало, потому что запутывало ещё основательней. Фундаментальней.
И последний вопрос: какое именно общение?
Не хочу становиться его одноразовым средством от скуки.
«Да тебя лечить надо, причём в принудительном порядке» - объективность Оливии была начиста лишена сентиментов в тот день, когда Стивен впервые «отвесил» мне своё расположение, а я этим возмутилась. Не приходилось сомневаться, какая смачная характеристика послужила бы мне наградой, будь Оливия поблизости сейчас. И юмором являлось то, что я была неуверенна: права ли она и насколько права.
Бесшумно отодвинув в сторону полупрозрачную шторку, отделяющую личное пространство от очень личного, я поспешно завернулась в приготовленное широкое махровое полотенце. Стараясь не шлёпать по кафельному полу, бочком подобралась к фисташкового цвета двери и попыталась приладить ухо к тонкому желтоватому мерцанию света между нею и боковой притолокой.
Тишина квартиры ударила в уши. Полнейшая. Оглушительная. Привычная…
Он что там – всю пачку вздумал выкурить? Или…
Что ж… Закономерно, если честно. И даже оправдания искать не нужно – настолько идеально правильной и канонически выстроенной получилась кода в прозвучавшей импровизации сегодняшнего вечера. Как больно… Вот и всё, Клер, расслабься… Вот. И. Всё.
Но строить предположения и делать предварительные выводы оказалось занятием несколько поспешным и необоснованным.
«Пропажа» обнаружилась под аккомпанемент грохота, донёсшегося со стороны комнаты.
Шаги за дверью, негромкий стук и слегка смущённый голос.
- Слушай, твои книги… в общем, я их немного свалил…Зацепился и… Прости. Я честно пытался лавировать между этими стопками, но их столько…
Он немного помолчал.
- Эй?- его голос проникал в щели двери. – Ты слышишь меня?.. Клер?
- Да, конечно. Я уберу… ничего, Роберт. – Я мысленно поздравила себя с тем, что уже способна управлять собственным голосом и строить длинные, надеюсь, адекватные фразы.
Несомненно – это успех.
- Да нет, я не к тому… Я вполне смог бы расставить твою библиотеку даже по алфавиту. – Улыбка в его голосе переливалась солнечными зайчиками.
- Я сама. Не нужно. Спасибо.
- Да, в сущности, пока ещё не за что.
Пауза.
Он всё ещё топтался там – на расстоянии одного поворота ручки. Я знала, что он не войдёт, знала, конечно, на подсознательном уровне, но почему-то очень твёрдо. Надеюсь, я не произвела шума, схватившись за металлическую запятую, притягивая дверь к себе - запрещая, удерживая, отгораживая. Уверена, что он снаружи моих телодвижений не заметил.
Одноразовая интрижка липких простыней, с плохо выученными именами партнёров, на скорую руку склеенная, под утренним душем смытая – только не с тобой, Роберт, только не с тобой.


Случайные отношения, что ты там говорил про них – я привыкла тебе верить.
Мучительно помнить то, о чём ты, несомненно, забудешь… Трепетно перебирать в воспоминаниях, не меркнущие даже со временем минуты проведённой с тобой ночи, понимая, что для тебя она ровным счётом ничего не значит… Мучительно-сладко умирать от нежности к тебе, обманываясь в ожиданиях ответной заинтересованности…
Нет. Парадоксально, но… ты слишком дорог мне, Роберт, чтобы довольствоваться крохами с твоего стола. Ты нужен мне весь, со всеми патрохами. » А иначе… Должно быть, я слишком опрометчиво привыкла считать тебя своим, преспокойно лежащим в моём кармане.
Лучше не начинать, не становиться зрячей на час, изумляясь открывшемуся великолепию мира, чтобы потом снова ослепнуть и страдать уже в сотни раз сильнее от открывшейся разницы между «есть» и «могло бы быть». Кроме того, влюбляться в тебя реального – это несколько по-другому. Ярче. Дерзко. Диковеннее и откровеннее.

Одежда на влажное тело натягивалась с трудом. Неосознанно я взяла из шкафа свою привычную домашнюю: джинсы, в меру свободная туника коричнево-цикламеновых тонов, на ноги слегка стоптанные балетки. Мне не хотелось выдумывать что-то со своим внешним видом – такая, как есть, не больше, не меньше. Никаких спектаклей, масок и котурн.
Когда я вошла в гостиную, Роберт сидел на диване, поджав под себя одну ногу, чуть согнувшись, держа раскрытую книгу в руках.
Он широко улыбнулся, окинув меня взглядом.
- Ух, ты! Шикарно выглядишь, честно.
-Спасибо… только это неправда.
- Ты сомневаешься в моих словах? Это не комплимент – простая констатация. Со стороны тематические пабы, конечно, интересная затея, но я никогда не задумывался каково там работать. Кажется, время в районе 60-х? – Его посерьёзневший взгляд выражал сочувствие, как казалось не наигранное, а вполне себе искреннее.
Я кивнула.
- Это годы многое означают для хозяина паба.
- Ясно… Моя мама в ту пору была ещё ребёнком, а вот отец вовсю отжигал на концертах «Битлз». Возможно, что на сложном генетическом уровне именно он постарался и передал мне любовь к музыке. – Он хитро сощурился.- Кстати, я всё-таки здесь прибрался, так что можешь начинать ругаться.
- Не стоило…
- Да брось, мне понравилось.
Незначительный разговор с выжидательным закулисьем фраз. Интересно, мне как – сесть с ним рядом на диван или продолжать стоять на середине комнаты, стараясь держаться непринуждённо, в очевидном стремлении достоинства не сдавать своих позиций?
В воздухе витал какой-то малознакомый, но приятный аромат – сладковато-фрутктовый, с добавлением пряных ноток. Повернувшись в сторону кухонного отсека, я заметила на барной стойке одинокую чашку, дымящуюся своим загадочным содержимым.
Проследив за мной взглядом, Роберт отложил книгу на журнальный столик, лицевой обложкой вниз, и поднялся, одёргивая белую футболку.
Белое…синее… небрежно растянутая кромка горловины…широкие плечи, крепкая шея… ключицы...
Серый мякиш толстовки соседствовал с курткой на стуле и норовил сползти на пол.
- Я не могу видеть, как мнутся твои вещи, Роберт.
Упс. Поздно, поздно спохватываться и закрывать рот ладошкой, ты произнесла это вслух. Мои поздравления. Боже, что я несу! Почему мне не удаётся закрыть рот раньше, чем оттуда вылетит очередная несуразица?


- Думаешь, им повредит? – невозмутимо усмехнулся он. Кажется, у него выработался стойкий иммунитет на мои глупости.- В любом случае, все давным-давно считают мой стиль недалёким от клошарного. Да и я, признаться, иногда забываю навестить зеркало.
- Я так не считаю…
Ну ещё бы! Роберт… Послушай, пожалуйста…
- Мне нравится твой выбранный стиль, он лишён вычурности, он прост, но органичен. Иногда кажется, что он вообще отсутствует. В повседневной жизни, конечно, и это нормально. Являясь публичным человеком, позволить себе не придавать значение одежде - значит не бояться общественного мнения и не стараться скрыть себя за приличествующей оболочкой, удобной всем. Соответствовать самому себе…
- Ммм, Клер…
- Да?
- Спасибо. Не уточняй, я понял. Ты особенная, этим всё объясняется… Ты как - согрелась? – Ловко обогнув маячившую на его пути очередную стопку книг, - из тех, что не прислонены к стенам - Роберт приблизился и остановился на расстоянии «обнять его за шею». Этой странной ночью я, по всей видимости, открыла свою собственную, новую меру длины, и, к слову сказать, мне хотелось запатендовать её разметки, как единственно правильные и несомненные в случае общения с ним. Впрочем, слишком многие захотят опробовать чёрточки на этой шкале никак не в виртуальном плане.
- Я тут подумал, что самое время нам, наконец-то, познакомиться по-настоящему. Привет. – мягко сказал он и улыбнулся так задорно, словно разговор протекал в антураже школьного двора или на какой-то иной, близкой нам обоим с детства территории. – Моё имя Роберт. Обойдёмся сегодня без фамилий, ладно? Просто Роб, и …
- Клер…
- Клер. – повторил он. - Вот и отлично.
Как жаль, что пятна румянца в микшированном свете комнаты столь замечательно видны, а цвет его блестящих сейчас глаз невозможно разглядеть из-за тёмного расширенного зрачка. Я бы хотела открывать его для себя, страницу за страницей – жадно проглатывая, спешить к следующей информации: улыбке, новому взгляду, переливам голоса. Мой неисчерпаемый бестселлер…
- Нет, ну что ты… так не пойдёт. - Его тёплая ладонь легла на моём запястье, опуская вниз протянутую для рукопожатия руку, и замерла там, заставляя гореть огнём место, которого касалась. Провести бы по подушечкам его пальцев губами, считая: раз, пальчик, два, пальчик, три…
Вздохнув, я постаралась отогнать наваждение и снова взглянула на Роберта.
Не разбираясь во всём богатом спектре мимических эмоций, было трудно и определённо бесполезно угадывать – что за выражение появилось на его лице. Чуть растянутые в улыбке губы, покачивание головой из стороны в сторону… Перед глазами всплыло что-то вроде похожей картинки: красная майка, серое расстёгнутое пальто – кусочек фотосессии, который в обязательном порядке встречался в видеонарезках о нём.


До чего странно… Неужели довольствование раньше такой малостью, как простое изображение на мониторе или каруселеподобный прогон куцих отрезков фанвидео приносили мне радость? Наивная уверенность в познанном счастье. Это же так картонно, несерьёзно, так контурно, не раскрашенно.
Неполноценный набросок, а не выставочная картина во всей своей заслуженной горделивости. Подделка, какой бы великий талант над ней не трудился.
- Рукопожатие – это не по-настоящему… немного не по-дружески. Вот как нужно…
Увязнув в собственных острых ощущениях от его близости, я упустила из вида момент, когда он приблизил к моей щеке свои губы. Очнулась уже после их прикосновения. Мягкая нежность вперемешку с небритой шершавостью, в лёгкой степени колючести - сладкая конфета в слегка хрустящей обертке. Кажется, его вторая рука ненавязчиво обнимала за талию. Чуть-чуть притягивая к себе, чуть-чуть приподнимая над миром, даруя крылья за спиной, заставляя всерьёз бояться расплескать свои чувства, те, что чуть-чуть – и через край.
- Мне показалось, что так будет правильно. – Не отпуская, вкрадчивым шепотом произнёс Роберт где-то в районе уха, потом шумно выдохнул, взметнув пряди моих волос, и добавил, выдержав паузу, одобренную бы Станиславским с самым, что ни на есть, серьёзным видом. – Очень страшно? Есть шанс у пощёчины «на бис»?


Ах, вот как…ему, оказывается, весело. В непонятном месте, с непонятной… эээ… собеседницей? Ему, значит – смешно? Замечательно.
Забавная зверюшка. Выходит, что я – забавная зверюшка для тебя? Ну да. Именно. Ночь открытых дверей цирка, театра абсурда по Мартину Эсслину – велкам.
Сама виновата, стоишь тут в нелепых декорациях, что-то болтаешь, надеешься, мечтаешь, ловишь солнечные блики его улыбки и боишься «задать свой главный вопрос», боишься спугнуть, дыхнуть на чудо его присутствия, запутываясь всё сильнее и сильнее в магнетических сетях его… развлечения.
В поиске оценки этой длинной-длинной ночи объективностью с моей стороны и не пахнет, но где же его здравый смысл?
- Что, малыш? – Прервав мои размышления, Роберт легким движением сильных рук развернув меня к «кухне» и тихонечко подтолкнул к барной стойке. – Ну-ка… У тебя такой решительный вид… Что ты хочешь от меня услышать? Задай же мне, наконец, все свои вопросы, я даже готов на маленькую пресс-конференцию, но только уговор: сначала оцени мою стрепню, я очень старался. Так… садись, бери чашку, если не нравится, то можешь зажать нос. Главное – выпей.
- Что это?
- Вроде как – глинтвейн, но не поручусь. Сдаётся мне, что ингредиенты и их пропорции могут не соответствовать истине, в смысле рецепту.
- Он горячий.
- Всё правильно, так и задумано. Вот аспирин. Ты в курсе, что твоя аптечка нуждается в ревизии?
Я пробежалась нервной мыслью по содержимому её полок, судорожно припоминая, не лежит ли там пачка прокладок. Память суетливо подсовывала выгодный вариант: нет.
Лучше бы так, потому что даже от мутноватого «не исключено» хотелось застрелиться.
Роб деловито, как-то по-хозяйски, пододвинул к себе второй высокий круглый барный стул (часть не моей личной мебели, такого добра мне хватало с избытком на работе) и уселся напротив меня, ёрзая по нижней перекладине кроссовками, стараясь поудобнее приладить их на узкую «жёрдочку».
По его виду становилось понятно, что он не шутит.
- Я спьянею и наделаю ещё каких-нибудь глупостей. Не буду.
- Не наделаешь, я возьму тебя на контроль. Обязательно будешь. Пей без разговоров, подыграй мне – предоставь возможность хоть раз почувствовать себя старшим братом. Всегда мечтал иметь младшую сестрёнку.
- Роберт, нет.- взмолилась я.
- Да. Перестань капризничать и вести себя, как ребёнок, в самом деле.
- Зачем тебе это?
- Не понял?
- Зачем ты всё это делаешь? Почему ты не ушёл? С какой стати ты возишься со мной?– на одной интонации выпалила я.
Он откинулся на спинку, распрямляя плечи, и привычным жестом взъерошил волосы.
- Уф… Выстрел точно в цель. У меня условие: по глотку за каждый ответ, идёт?
- Ладно. – пробурчала я, сдаваясь. Если он хочет увидеть меня во всей красе…
- Итак, почему я не смылся, да? Я вообще-то думал, что это очевидно. - Положив руки на темноватый пластик тумбы, разделяющей нас на ширину в две тарелки, он начал переплетать – смыкать и размыкать свои гибкие пальцы с неровно обрезанными ногтями. И от этого становилось непонятно, как именно вела себя моя душа: то ли замирала, то ли, наоборот, - со всех ног бежала, со всех крыльев летела...
К нему.
Всегда к нему.


- Я остался, потому что ты этого хочешь, ну признайся… Не бойся, тебя это ни к чему не обязывает. – На миг он опустил глаза, потом вскинул подбородок. - Да, собственно, мне и спешить некуда. Моим… моей компании весело и без меня, у них наметился премилый разговор с блюстителями порядка в твоём пабе. Засчитано? Пожалуйста…
Он жестом указал на чашку.
- Остыл?
- Нет, вовсе, нет. Спасибо.– Горячее сладко-острое вино, царапаясь коготками, побежало по горлу.
Удержаться от непрошенного кашля не представлялось возможным. – Что ты туда положил?- улыбнулась я.
- Всё что удалось найти в твоём холодильнике: мёд, красное вино, корицу, лимон, лавровый лист, чёрный перец… Возможно, что с ним я переборщил. Но ты всё равно не жульничай… Так, теперь - зачем я всё это делаю? У меня встречный вопрос: что всё?
- Ты не понимаешь?- удивилась я.
- Понимаю… Зачёт. Ещё глоток, леди.- Реакция у него была мгновенная, хваткая и очень умная.
Тёплые искорки смеха в синих, пронзительно синих глазах, ладошка в форме лодочки на которую положен эффектной небритости подбородок…
«Вызывающая и попустительская небрежность именуемая некоторыми элегантностью» - помнится именно так высказался Дилон, ненамеренно спугнув сказку, происходящую внутри квадрата монитора лептопа. Так ли уж ненамеренно?.. Ой ли…Запоздалое открытие, с чего-то именно сейчас ярко высвеченное прожектором понимания.
Ах, Роберт, Роберт, кто же ты - моё банальное сумасшествие? моя возвышенная болезнь? моё пагубное спасение?…
Другая на моём месте с удовольствием поспешила бы поверить в твои слова, а я вот пытаюсь искать в них второе дно и третий скрытый смысл…
Кажется, от начинающего действовать алкоголя, поглощаемого практически на голодный желудок, а быть может, от удивительно бескорыстного, бережного и от того совершенно беспройгрышного поведения Роберта, перестали быть заметными все неровности, все шероховатости, безумства и несуразности ещё не успевших превратиться в прошлое часов.
Постепенно весьма ощутимое тепло, широкой волной растекающееся по венам, творило своё благое дело: кроме прочих плюсов из раздела тонких сфер психологии оно крайне убедительно рассеивало густую дымку неправдоподобности. Словно именно так и должны проистекать мои вечера. Он. Я. Рассеянный подслеповатый свет… Милая болтовня ни о чём, посапывание уснувшего утомлённого города за окнами…
Нельзя привыкать, ни в коем случае нельзя.
Внезапно я спохватилась, чувствуя, что краснею:
- Роберт, я некудышняя хозяйка, я же ничего не предложила тебе, прости. Только «Колы» и чая «Snapple» у меня, к сожалению нет. Может быть, кофе?
- Невелика важность, я непритязателен в своих пристрастиях. Пью всё, что попадается под руку. – Он беззвучно рассмеялся и потёр бровь. – Наверное, пару часов назад я был в этом особенно убедителен. Поэтому - спасибо, жидкости на сегодня достаточно. Дико любопытно, а ты… абсолютно всё обо мне знаешь?
- Порядочно. Но многого я бы знать не хотела. Из первых уст, я имею в виду.
- Например?
- Глупости. Просто бессмыслица, не обращай внимание.
- Уже не получится… не обращать. Ты меня порядочно заинтриговала. И, конечно, увещевания здесь не помогут, секрет не раскроешь, да?
- Определённо, да, Роб. В смысле, нет. Не раскрою.
- Ну тогда быстренько меняй тему, потому что я любопытен и в покое тебя не оставлю.
- Ты в Лондоне…
- Пару дней. Премьера моего нового фильма. И, знаешь, меня уже заранее трясёт от крутизны масштабных пиар-акций, которые закатит родина. Вся эта штамповка интервью с вопросами под копирку, на которых я просто говорю первое, что приходит мне в голову… А потом это уходит на цитаты. Плюс поверхностное скольжение по моему раскрытию персонажа, непременные сравнения не в мою пользу и тщательное выискивание слабых сторон. Я, уже, кстати, получил множество отрицательных рецензий… Когда кто-то говорит мне, что я плохой актер, я не возражаю, но когда кто-то говорит, что я урод, я не знаю, что сказать… - Он напряжённо посмотрел куда-то вдаль, потом снова взглянул на меня и улыбнулся, точным жестом подкатывая повыше рукава футболки. - Но, признаться, я рад, что приехал домой. В Лондоне всё немного проще, я бы сказал расслабленней… Здесь возможно хотя бы иногда вздохнуть и просто пройтись по улице. В других местах – это роскошь… Послушай, Клер, - внезапно он перешел на шепот и накрыл мою ладонь своей, - можно тебя кое о чём попросить? Останавливай моё занудство, пожалуйста, идёт? Через пять минут разговора со мной приличных людей обычно тошнит.
- Да. Смешно…и очень грустно. Ничего, я потерплю.
- Вот это как раз совершенно исключено. Допила?
- Угу…

Здесь опять мне не хватает смайлика: Аплодисменты!
Так радостно видеть, что прекрасный текст возвращается.
"Рукописи не горят" (с).

Самодельный глинтвейн оказался полезной и приятной штукой. Да ещё какой! Расслабленность, лёгкость, свобода от собственной зажатости отзывчиво откликнулись: всколыхнули, выпустили на волю давно позабытую безмятежность.
Сидела бы и сидела так вечность, не уставая смотреть на Роба - близкого, домашнего, родного…
Слушала бы его голос, который, словно, материализовался и жил отдельно от него…
Ловила бы на себе его взгляды, обманчиво пытаясь увериться в заведомой неправде…
- Пожалуйста, Роберт, не переживай. Ты же особенный и отлично умеешь справляться с людским негативом, оставаясь при этом самим собой. Я понимаю, насколько тебе непросто, но… Нет-нет-нет, оставь, я сама!!
Но было поздно, он уже споласкивал чашку под краном, действуя исключительно ловко и быстро: пара незаметных движений, и вот она уже на полке. Я даже встать не успела.
- Ну что ты кричишь, - почти по слогам произнёс Роб, не оборачиваясь, демонстрируя мне свою обтянутую тонкой, слегка мятой тканью спину и, несомненно, прилично накаченные мышцы плеч и рук. Неровные пряди густых, мягких волос… трогательный мысик, лежащий на шее… доступные взору родинки. – Испугаешь всех своих соседей такими вот… воплями. – Резко завернув кран, он начал неловко стряхивать воду с рук, потом, не долго думая, вытер их о джинсы.
- А я-то хороша, разомлела и…
- Действительно, хороша, не поспорить… Слушай, Клер…
Облокотившись локтями о стойку, Роб в задумчивости потёр большим пальцем уголок рта, потом потянул себя за нижнюю губу. Забавный жест. Была в его взгляде какая-то робость что ли… Достаточно трудно разобраться, знаете ли, когда картинка перед глазами норовит съехать вбок, а реакция на происходящее «работает» в несколько замедленном темпе.
Наконец, он решился:
- Я непростительно долго ничего не спрашиваю о тебе. Но, кажется, момент настал. Ты живёшь совсем одна, как я успел понять?
- Да. С некоторых пор.
- Можно узнать причину?
- Лучше не надо, Роб. Это очень личное. Скажу так: я её не выбирала и никому не пожелаю с ней столкнуться… Поэтому…
- Окей. Извини. Может быть, пересядем на что-то более удобнее? Координация движений чуть подводит, да? – спросил он, заметив, как я несколько неуклюже сползаю со стула. – Держись за меня…
- Подводит… но я справлюсь.
- Конечно, справишься, не мне в этом сомневаться.
Жестом отклонив его помощь, я самостоятельно добралась до дивана и забралась с ногами в свой любимый боковой заворот, только сейчас осознав, насколько же я устала и нервно, и физически за эти минуты, имеющие значимость часов. А для меня так и жизней – параллельная реальность, как долго она ещё продлится? Главная моя задача - постараться как можно дольше сохранить баланс собственной ненавязчивости.
Боковым зрением я уловила движение Роберта к пианино, и вот он уже с интересом рассматривает своё лицо на моём «зарядном устройстве» - крепкий и обоснованный повод для беспокойства.
Долгий взгляд из-под опущенных ресниц был более чем красноречив. Он тихо спросил:
- Познакомишь меня со мной?
- Определённо ты очень давно не курил, Роберт, я, конечно, не в восторге, но если хочешь…
Сбивчивый набор слов - моя слабая попытка увильнуть от его вопроса. Но он не дал ей разгореться в полную силу, сталкивая меня нос к носу с глумливой маской опасений насчёт фанатской направленности моих чувств к нему. Тех, с горьким привкусом истерии.
Кроме того, я смертельно боялась возможного диагноза: банальное сумасшествие потерянной девочки, для которой Роберт – просто счастливая случайность, а не осознанный выбор.
Есть вещи, которые нельзя засунуть в слова, они слишком объёмны, поэтому приходиться крошить их для лучшего понимания. Потеря смысла при этом гарантирована. А я сейчас совершенно не готова пускаться в долгие кропотливые объяснения.
- Неа, не выйдет… – усмехнулся Роберт и закусил губу. – Не выйдет, сплавить меня на балкон… не получится. Ты так усиленно хочешь впихнуть в меня очередную порцию никотинового яда, причём незамедлительно, что это наводит на определённую мысль… Неужели всё так уж страшно? Глядя вокруг, верится с трудом. Правда не бывает жестокой, просто от неё иногда не спрятаться. И… чтобы там не оказалось, скажу заранее: ты не похожа безумицу в приемлемой или совсем уж в неуместной степени чокнутости… Симптомы не те. Совпадений по пунктам не наблюдается. Черт, надеюсь, ты меня понимаешь…
Он явно, слишком явно, нервничал, неосознанно передавая и мне импульсы своего волнения. Которые, вдобавок, усиливались непониманием причин такой внезапной напряжённости. Но самым удивительным было то, что Роб даже не пытался сыграть спокойствие. Или не хотел.
Что ж… Правду так правду, душой не покривлю.


Но, по всей видимости, Роберт ожидал услышать что-то более… вразумительное, нежели то, что озвучила я.
- Ты упал ко мне на кровать.
- Оу! Всегда знал, что я везунчик! – моментально среагировал Роберт, стараясь сдержать смех. Закусив фалангу большого пальца, он продолжал наблюдать, продолжал молчаливо требовать продолжения.
- Твоя фотография выпала из книги на мою постель. – Я поспешила придать смысл сказанному. – «Сумерки», мне их дали почитать вместе с тобой. А потом меня заинтересовало другое твоё творчество. Вне франшизы, которая, по всей видимости, тянет тебя назад. Эдвард, безусловно, великолепен, и твоя игра впечатляет, но…
- Но тебе не нравятся его золотистые глаза? Вполне солидарен, мне тоже не нравится их носить. Я не кривлю душой, когда уверяю, что при просмотре своих работ у меня возникает желание заболеть. И так происходит всё время. А Эдвард – это вообще тяжёлый случай…
- Нет, ты не понял, мне всё в нём нравится: его причёска…
- Тонны лака.
- Его улыбка…
- Скрупулёзная работа операторов.
- Его музыкальные руки с непостижимо гибкими пальцами пианиста. Помнишь, его прикосновения к камню на берегу в сцене рассказа о семейной «диете»?
- Бедный валун, как же ему досталось. – наигранно ужаснулся Роберт. – Ну что я могу сказать? Не романтичные, странные руки. Глядя на них, возникает только одна мысль: куда бы их спрятать. Просто клешни какие-то… Ужасно…
- Ужасно быть до невозможности придирчивым к… герою. – Подтянув колени и обхватив их руками, я продолжала атаковать его своей неуместной похвалой, в которой он вряд ли нуждался. - У тебя странное отношение к себе.
- Если я произнесу о себе что-то хорошее, я возненавижу себя еще больше. Но мы сейчас об Эдварде, не так ли? И…?
- Эдвард – он не холодно идеален, в нём слишком много твоей работы и вложенной души. Он тёплый, на все сто процентов твоих затраченных на него сил. Просто…
- Просто скажи мне, чем он тебе не угодил, и я с ним постараюсь разобраться. – Похоже, Роберт действительно был заинтригован моими словами, и от того остановку в разговоре, на которой следовало бы сойти, я благополучно проехала.
И вот ещё что… Из-за подогретого ли вина, а может, из-за умения Роберта ловко обживать пространство жёсткие рамки самоконтроля начинали оплавляться, наподобие воска горящей свечи, а на смену им приходила, захватывающая дух безрассудная свобода.


- Не перебивай, пожалуйста, мне трудно не сбиться.
- Не буду, прости. Я весь во внимании. Продолжай, ты превосходно излагаешь.
Продолжая говорить, Роберт сел на диван рядом со мной. Рядом до пронзительности. Развернувшись в мою сторону, он поддёргивал мочку уха, всем своим видом выражая внимание.
- Эдвард – ступенька твоей лестницы наверх, но для более быстрого подъема через некоторые из них нужно перепрыгивать.
- А я, ты считаешь, залип? – Он тряхнул головой, соглашаясь. - Не исключено, Клер, ох, как не исключено.
- Что совершенно не исключено, так это то, что я несу бред. Не слушай меня… Роберт…
- Да?
- У тебя такое выражение лица…Ты сейчас похож на маленького мальчика, которого мама держит за детский поводок, а он карабкается по ступеням горки…
- Серьёзно? – Он потёр подбородок и доверительно добавил. - Я и сейчас иногда чувствую её руку на своём загривке. И, признаться, мне это нравится… К слову, на той пресс-конференции 2008 года, я помню, жутко нервничал. Но что хуже всего, так это то, что на некоторых снимках я тошнотворно умно смотрюсь. Я и ум… боже, не смешивай нас в одном шейкере.
- Скорее, до ужаса сексуально. Этот твой знаменитый прищур, от которого замертво падают птицы на лету…
- Сегодня у него выходной, но он ещё передаст тебе привет. О чём ты? У меня же лицо, словно после хирургической операции. Приемлемый ракурс фотографы 2 часа ищут, ну, знаешь, выстраивают камеры по периметру, а уж потом снимают.
- Сомневаюсь. – сказала я, стараясь почаще опускать глаза, чтобы хоть как-то выныривать из его тёплого взгляда.
- В чём именно сомневаешься?
- Во всём. Никогда не поверю.
Ну что с тобой делать, Роберт? Вечная несуразная манера себя принижать. Возмутительно до… До хохота.
- Не веришь в то, что я несу? Это озадачивает… - Он придвинулся ещё ближе, хотя, казалось бы – куда уж и произнёс, внезапно посерьёзнев. - Я рад, что ты смеёшься, тебе очень идёт. Делай так почаще, малыш.


Сердце уже давно перестало мне подчиняться, колотясь в лихорадочном темпе, но сейчас, после таких слов, щедро сдобренных неподражаемо чувственным нотками его вкусного голоса, стало реальным опасение: эта внутренняя барабанная дробь, не видна ли она? С тем, что слышна - я уже готова была смириться.
Роберт моргнул, словно в замедленном кадре киноплёнки - непостижимо, как он это делал? Он просто взмахнул невыносимо длинными ресницами, и от перемещения воздуха после этого простого движения, мог бы слететь на пол листок бумаги. Определённо, именно от этого. Загадка для учёных.
- Что-то случилось?- многозначительным шепотом поинтересовался он.
Может быть, я ненормальная, но мне нестерпимо захотелось лизнуть его голос.
Ах, зараза Роберт! Да ты просто не поддающийся лечению вирус, «подцепить» который мечтают слишком многие.
Не сходи с меня, не нужно, твердил ум, но сам себя не слышал.
Не питай пустых иллюзий, шептала обречённость, слишком уж больно просыпаться, после сказочного, но сна.
А может быть… подмигивала шальная сумасбродность.
Всё гуще, всё требовательнее, всё навязчивее становилась потребность заполнить, присыпать словами, залатать разговором паузу, на неровных, рваных краям которой мы сейчас балансировали.
Пауза пахла его одеколоном, имела цвет его глаз, и я понимала, что привкус этой странной ночи на губах в любом случае навсегда останется открытой дверью в совершенно новый, порывисто-нетипичный мир, где знакомые звуки и запахи будут иметь уже совсем иное название и предназначение.
Ну что ты молчишь, Роберт, пощади, отпусти меня на волю и…чёрт возьми, я убью тебя, если ты только вздумаешь меня послушаться.


Посмеяться над занятностью противоречия не приходилось: мешала опустошительная грусть от взгляда на часы, висящие на противоположной стене. Они мерно и бесстрастно отсчитывали время, оставшееся до… Сейчас выскользнет ниточка из пальцев, и улетит яркий шарик в заоблачные высоты, туда, где ему вольготно парить. Да и не держала я эту нитку вовсе… разве удержишь то, что тебе никогда не принадлежало.
Кажется, я впервые с такой тщательностью изучила все, даже мелкие штрихи и завитки на диванной обивке. На всю жизнь запомню… и их тоже.
- Тебе пора, Роберт. Время летит быстро, уже скоро утро… Звони Дину или кому там ещё… - Я очень старалась убрать из интонаций обречённость.
- Ты хочешь, чтобы я ушёл? – глухо отозвался Роб.
- Нет.
- Тогда, давай, ты не будешь решать за меня.
- Я это уже сделала сегодня.
- Я помню и… мне стыдно.
- Тебе не за что… Роберт, ответь, пожалуйста…
- Отвечу на любой твой вопрос, я же обещал тебе, помнишь? И…серьёзно, я чувствую себя именно так.
- Не надо. Какую книгу ты читал, когда я вошла в комнату?
- Я не читал, я хотел показаться тебе в выгодном свете и заслужить твоё молчаливое одобрение.
- Не смейся…
- И не думал даже. Это правда. – В том, что он не смеется не оставалось сомнений, после того, как я, наконец, осмелилась взглянуть на него. Смотреть на такого Роберта было абсолютно невозможно.
- К тому же текст… он на незнакомом языке.
- Это русский… любимый… Любимый язык. Родной. Из очень далёкого детства… Настолько, что даже кажется не из моего.
- Странно, у тебя совсем нет акцента. – удивился Роб и весомо добавил через короткую паузу, придающую более глубокий смысл сказанному. - Научи меня хотя бы паре слов… объясни свои правила. Я постараюсь понять.
- Правило одно, – постаралась отшутиться я. - не утруждай себя лишней заботой, не забивай голову по-пусту.
- То есть – это отказ?
- Кто же может тебе отказать, Роберт?
- Ты. – просто сказал он. – И суть в том, что ты чудовищно упорна в своих неверных убеждениях.
– Хорошо, - сдалась я. – Слушай, но переводить я не буду. Мишка косолапый по лесу идёт. - произнесла я по-русски.
Роберт внимательно вслушивался в звучание чужого языка.
- Нравится?
Сама не знаю почему, но отчаянно захотелось, чтобы он ответил – да.
- Ещё. – Короткое, лишённое интонаций next - просто неуловимое движение губ.
- Он песенки поёт… и повсюду таскает за собой гитару…
- Ещё.
Вид Роберта не показно иллюстрировал внимательность. Вдумчивый взгляд светлых озер глаз, приоткрытые, чувственно очерченные губы на слегка наклоненном вниз лице с высокими, будто высеченными умелой рукой талантливого скульптора, скулами - красивый лучезарный мальчик, безвыходно далёкий и мучительно близкий одновременно.
- А ещё я люблю тебя, но пытаться напрягать твою жизнь своей ни в коем случае не намерена. Шагай широко, родной. Тебе есть под кого подстраивать свой шаг. И безумная по своей наглости мысль: позволить тебе споткнуться о мои книги и меня - совершенно исключена. Даже предполагать не хочу. Понимаешь?
Он не понимал, просто слушал переливы чужого для него языка. А я в очередной раз поражалась щедрости судьбы, благодаря которой моё жаркое небесное светило, вопреки всем незыблемым законам природы, продолжало находиться на небосклоне моего личного мирка, даруя мне волшебство своей отзывчивости.
Неоценимо важной. Предельно достоверной.


Совершенно напрасная попытка незаметно справиться с собой… Как изловчиться и спрятать мокрые глаза, когда задыхающейся пойманной рыбкой бьёшься в сетях его взгляда…
- Роберт…
- Да?
- Можно я буду время от времени называть тебя так?..
- Дай-ка подумать.. если тебе нравится, то, пожалуй, я смогу привыкнуть к новому имени.
- Роберт…
- Да?
- Мне очень нравится… Я смешна? Потерпи меня ещё немножко… ведь тебе же не сложно…
Вместо ответа он одним неуловимым движением просто сгрёб меня в охапку и притянул к себе. И вот уже не выбраться, не выскользнуть, не разуверить. Его ли… Себя ли… Осторожные, нежные руки обволакивали, уверенно прижимали, баюкали, укачивали… Такие горячие, родные, бережные.
Вот где мой дом - в твоих руках, вот где моя страна – в глубине твоих глаз, вот где обитает моё счастье – на твоих губах, которые лёгко, почти невесомо коснулись сейчас моих.
Ты - моя мольба о не пощаде, ты - моя мечта о бесконечной сладости поцелуя.
- Шшшш… не о чём не думай… иди сюда, просто сделай так, как хочешь, обними меня…и забудь обо всём…- прошептал он, убеждая, увлекая, заманивая, покоряя.
- Это запрещённый приём…- Слабый голос выдавал с головой.
- Ничуть, просто расслабься, по моей милости тебе сегодня досталось.
- Я дурею по твоей милости… Роберт…
Спасительное кольцо сильных объятий, мягкая ласка ладоней на спине, на плечах через невесомый шёлк туники, ни на градус не снижающий остроту ощущений. Наоборот…
Бархатный баритон, не Эдварда, нет, Роберта выбрировал у него в груди так близко, что я всё-таки не удержалась, прижалась щекой к его выступающим ключицам. И, кажется, прикоснулась губами к ямочке между ними.
- Клер… Это всё мой бездарный глинтвейн, он ударил тебе в голову. Примерь эту версию, потому что другие за гранью моего понимания.
- Я не могу… Пожалуйста, отпусти меня, Роберт…
Он глубоко вздохнул, и я почти что видела, как его улыбка запуталась в моих волосах.
- Уверена? Чего такого ты не можешь? Просто посидеть у меня на коленях? Ну до чего же упрямая девчонка… У тебя глаза закрываются, ты засыпаешь на ходу. Я понадеялся, что в моих руках тебе будет удобно.
Нереальной сложности попытка отстраниться, когда пальцы живут своей жизнью и намертво вцепляются в его футболку, сминая ткань в тугую гармошку. Когда тонешь в его отчаянно красивых глазах, которые неуловимо-загадочно меняют цвет, темнея буквально с каждой секундой и становятся настолько глубокими. Когда сложная конструкция эмоций, основанная на сомнениях в правильности происходящего, беспомощно пытается расставить ориентиры… Как-то очень уж неуверенно пытается. Безрезультатно.


Словно устав подчиняться дисциплине приличий и здравого смысла, пальцы сами собой потянулись к нему. Дотронулись до чуть колючего подбородка, коснулись бровей и, наконец, счастливо выдохнули, запутавшись в густых мягких, прямиком из моего фетиша, волосах. Он позволял. Кажется, он слишком много мне позволял.
- Роберт, ты замечательный, помни об этом всегда… - сбивчиво бормотала я, в ответной ласке дотрагиваясь до его отчаянно длинных ресниц, перебирая их губами.
- Знаешь, давай, я лучше заткну уши. – Разноцветные блики его смеха, его напряжённые мышцы плеч, почти невыносимая сила объятий, в которых так уютно оказаться. – Не надо, не наговаривай на меня…
Его жгуче-ласковые губы едва ощутимо прижимаются к шее, изучают контуры лица, выворачивают наизнанку. Они обжигают, умоляют, берут в плен… Казалось, что он целует мою душу, оставляя на ней автографы прикосновений своих чудесных пальцев. За гранью можно. На грани нельзя.
Боже, Роб, что ты делаешь… что ты…
Но ты же ждёшь, я чувствую. Ты ждёшь, как и говорил. Ты понимаешь, что меня сносит к тебе, как утлое судёнышко, и воспользоваться ситуацией и хаосом ночи будет слишком расчётливо и жестоко с твоей стороны.
А с моей – непозволительная роскошь. И остановиться, прости… но так будет лучше. Наверное.
Отвернувшись, я уткнулась лбом в его плечо, чувствуя его тёплую кожу, вбирая подобно губке его запах, жар его тела, старательно пытаясь успокоиться, настороженно прислушиваясь к его реакции. Что он там думает обо мне, что сейчас скажет, как поведёт себя? Тревожно…
- У тебя сердце колотиться с бешенной скоростью, Клер. Кажется, я плохо на тебя влияю.– Сквозь неровное дыхание слова пробивались с трудом.- Со мной тебе сплошные мучения, да?
Сил для ответа не было, поэтому я просто отрицательно мотнула головой. Роберт замолчал, теснее прижимая меня к своей груди, поудобнее устраиваясь на диване. Хотелось так много ему сказать, но в то же время казалось, что это будет лишним и ненужным. Только здесь и сейчас, раствориться, замереть в таинстве момента прикосновений его колючей щеки к моей, в лёгкой дрожи его пальцев… В его понимании и деликатности.
Ещё чуть-чуть, пожалуйста, и уходи. Мир вокруг закружился в слишком замысловатом танце, постичь сложность «па» которого было просто нереально.
- Можно я уберу заколку с волос, Роб? У меня и без неё сейчас голова тяжёлая.- наконец, спросила я.
Он отозвался не сразу. Немного отстранившись, попытался заглянуть в мои глаза. Казалось, что пятна румянца на его скулах разгорелись особенно ярко в эти несколько секунд пристального, сгущенного недоумением серо-синего взгляда. Лёгкая складочка на его лбу упрямо не хотела разгладиться.
– Прости, но… я никак не могу уловить суть. Тупо не въезжаю в тему… Ты почему спрашиваешь у меня разрешения? Я честно растерян, мягко сказать.
- Не знаю… Наверное, чтобы ты не заподозрил меня в попытке тебя соблазнить или в том, что я делаю что-то специально…- Выдумать что-то поизящней правды мешала внезапно накатившая усталость.
- Обалдеть… Ты неподражаема, тебе говорили? – шепнул Роб, снова притягивая меня к себе и зарываясь носом в волосы на затылке. - То ты удивляешь меня своими рассуждениями, то потом вдруг произносишь абсолютно детские вещи. И окончательно сносишь мне голову. Ставишь в тупик. Впервые. Откуда …
- Я свалилась?
- И это тоже. Откуда в тебе столько неуверенности?
- Хочешь взглянуть в зеркало?
- Зачем? Мне достаточно твоих глаз.- усмехнулся он.
- Затем, что - кто бы говорил. – Я старалась подавить зевок. – Прости, ох, прости…
Ужасно! Не хватало только уснуть и потерять драгоценное время. Слишком хрустальным и хрупким было счастье момента, чтобы добровольно выронить его, наблюдая, как оно разбивается на тысячи осколков. Слишком цельным и от того… неправдоподобным.
- Кофе, срочно нужно кофе. – нетвёрдым голосом озвучила я собственные мысли. Но Роб даже не шевельнулся, пресекая на излёте попытку высвободиться из добровольного плена его рук. Самого желанного плена на свете. Похоже, что он не одобрял мою затею.
- Ещё чего, и далеко ты собралась? Даже не пытайся… Закрывай глаза, а я очень постараюсь тебе присниться. Если хочешь, конечно. – тихо добавил он.
- Ты и сейчас мне снишься, Роберт, иначе и быть не может… В самом сладком сне…
Он что-то отвечал, ручеёк его голоса журчал и журчал - исцеляя, омывая, завораживая. А я прилежно пыталась вслушиваться в мельчайшие нюансы его дыхания, его интонаций, в неровный стук его сердца. Разложить их на составляющие, запомнить, записать на плёнку памяти.
Дышать в такт плавному поднятию и опаданию его широкой груди… назовите мне хоть что-то похожее на это расплавленное золото минут, залитых в мои вены.
Так невовремя проваливаясь в бездну сонливости, я продолжала слушать его, понимая, что уже сейчас безумно скучаю по Роберту и его «да?» - внимательному, располагающему, приободряющему.


************
Сквозь задёрнутые неумелой рукой шторы пасмурное позднее утро проникало в комнату на цыпочках. У него было неуверенное, извиняющееся лицо.
За то, что непреднамеренно, но спугнуло прошлую ночь.
За то, что хлестнуло сейчас воспоминаниями о нелепости большинства моих вчерашних поступков.
За то, что чётко и беспристрастно высвечивало отсутствие перемен в комнате.
Вовсю хозяйничал, вольготно чувствующий себя стыд. Сложно объяснить… Словно сон оказался правдой, а меня об этом не предупредили. Словно я намеренно подставила саму себя. И крепко, непростительно крепко, напрягла-таки Роберта.
Неуклюжее раскаяние…
И, ко всему прочему, сдаётся мне, что вопреки ожиданиям, напитаться солнечной энергией - нет, не получилось. Только развилось чувство голода и обострённой тоски: мало стало двухмерной, застывшей в пространстве фотографии. Чудовищно мало.

Голос Роберта ворвался в привычный сюжет утра на пару минут позже того, как я проснулась и поняла, что филигранно сыгранной мелодии прошлой ночи не суждено прозвучать заново. Иначе разница между былью с небылью показалась бы особенно невыносимой.
Будильник моего сотового телефона, положенный рядом с подушкой, снова и снова оживал повтором записанных на него фраз. И по случайности, слова эти были теми же, что всегда мечтала сказать Роберту я.
«Доброе утро, солнышко. Мир ждёт твоей улыбки. Спасибо за то, что ты существуешь»


Каролина, мне ещё понравился музыкальные клипы Эммы. Вот этот, например:
http://www.youtube.com/watch?v=xiLcw4juIMk&feature=relmfu

Спасибо. Завтра посмотрю и послушаю на работе. Дома не могу - инет медленный.

А у тебя продолжение уже тоже есть? Или ты пока выкладываешь то, что я уже читала? Не обижайся, просто я вчера пока копировала, освежила в памяти прочитанное. Но я с большим удовольствием перечитаю все еще раз.

Продолжение дней через 5. Может, раньше. Просто походы к стоматологам тормозят мыслительные процессы напрочь))

Глава 4. Солнце в Лондоне

Если даже любовь несет с собой разлуку, одиночество, печаль - все равно она стоит той цены, которую мы за нее платим.
П.Коэльо

В вашей жизни нет новостей – значит вы не живёте.
А.Пере

Если ты будешь ходить с опущенной головой, то не сможешь увидеть солнце.
Т. Парсонс


У каждого человека должны быть мысли, способные удерживать его на поверхности. Пусть одноразовые, пусть не отягощённые смыслом, предназначенные только для первых минут… До момента, когда незримо нащупаешь руками дверь с табличкой «Выход». Что-то типа виртуального спасательного круга. Или в виде отвлечения. Как щит или заслон, за который можно укрыться, спрятаться и таким образом спастись.
Должны быть.
Ну должны же…
Мы затеяли с болью и тоской игру в прятки, и я проигрывала, проигрывала…
Эти самые боль и тоска юркой пронырливой змейкой проскальзывали буквально в любое и с изощрённой тщательностью обживали территорию.
Если Роберт – моя болезнь, то осложнения пришлись на душу. И её невидимые слёзы жгли меня где-то в районе груди.
Я была смешна сама себе, когда, прекрасно понимая всю необоснованность собственной надежды, принялась искать Роберта на открытой площади своей квартиры. Казалось, что моё жилище хохотало вслух и, пытаясь урезонить, приговаривало голосом разума у меня в голове: ты ещё в шкаф загляни или в холодильник.
Нет, туда не заглянула, а вот на балкон и в ванную…
Прикладывая уйму усилий для того, чтобы перестать это делать, я продолжала с маниакальным упорством учёного разбирать на атомы каждое мгновение прошлой ночи. Каждую нашу общую минуту, в которой было так странно и сладко, так диковинно.
Где было так много и абсолютно ничего одновременно.
Чтобы стало легче, наверное, необходимо было просто забыть, вычеркнуть размашистой линией из памяти то, что я уже любовно упаковала в блестящую фольгу неприкасаемости и перевязала радужной ленточкой исключительности. Но я не могла. А вернее, даже если бы захотела – всё равно бы не вышло. Совершенно точно не вышло. Только силы растратишь на бессмысленность попытки.
А ещё… Когда я взяла в руки фотографию, всплыла на поверхность данность – такая горькая и разрушающая! Это не было неожиданностью, потому что именно такой исход я и предполагала. Но понимание и облегчение, увы, в моём случае были никак не связаны.
Смотря теперь в его глаза, я вспоминала прикосновения, слышала голос, заново улавливала радаром сердца всё то, что было не по силам всего ли снимку, всего лишь отображению.
Весь прежний магнетизм с лёгкостью перекрыло живое, тёплое присутствие Роберта.
Он - рядом со мной…
Так просто и необходимо. И так – исключено.
Раньше, не предъявляя претензий, а довольствуясь имеющимся, я чётко знала, где искать ответы на подчас выносимые вопросы жизни, а теперь… Теперь же растерянность потихоньку сдвигала мою точку опоры с более или менее устоявшегося места. С более или менее принятого… Не то, чтобы одобренного, просто обжитого с несомненной помощью того, что теперь стремительно сдавало позиции.
Прошлой ночью я не смотрела фильм – я шагнула в него полноправной участницей, не читала сказку, а фигурировала в ней в качестве пышноплатьевой и принцезамеченной героини.
Бенефис моих чувств, к нему так хотелось добавить глагол не прошедшего времени…
И вот отныне моя батарейка перешла на новый качественный уровень: стала ценна мне тем, что её касались пальцы Роба.
Его пальцы много чего коснулись, и я словно вбирала в себя их оставленные невидимые отпечатки, снова и снова дотрагиваясь до чашки, крана, стула, балконной двери, шторы, книги, которая, кстати, оказалась «Идиотом» Достоевского.
Ну надо же… Достоевский… По уверениям Роберта – это один из его любимых авторов…
Мысленная улыбка далась мне легче, чем внешняя. Улыбнуться мысленно было почти не больно.
Но главное - Роберт прикасался ко мне самой. И, пожалуй, это одно стоило той высокой цены, которую я сейчас платила.


…Непонятный звук со стороны окна заставил вздрогнуть. Дождь. Всего лишь дождь в Лондоне… Прозаичное явление. Обыденность снова вступала в свои законные права.
Странная субстанция – этот дождь. Он так уверенно себя чувствует в своей печали: отбивает чечётку на любой подвернувшейся ему поверхности… Должно быть оттого, что печаль превратилась для него в норму, и он просто не знает какого это: иначе. И в этом его спасение.
Уже второй час небо самозабвенно и навзрыд жаловалось дождём, который стремительно повзрослел и превратился в самый настоящий ливень. Его капли самодовольно гарцевали по жестяному подоконнику и, стекая по стеклу, смешивали краски внешнего мира, наслаивая их друг на друга на подобии палитры художника.
Уже второй час длилась моя новая жизнь «после», и неудобная для людей, шагающих сейчас по улицам, выходка природы была максимально созвучна моему внутреннему состоянию.
Второй час бесцельного зависания около окна, сжимая в ладонях серый камушек телефона…
Роберт… я не ждала от тебя другого варианта событий, видит Бог, не ждала и, пожалуй, в немалой степени сама противилась иному исходу этого утра.
Страшась наградить верой то, чего я так страстно подспудно желала.
Страшась горечи от потери того, что всё равно решительно и самовольно превратилось в мою утрату.
Так почему же мне кажется сейчас, что ты забрал с собой душу у моей души? Как же мне теперь, Роберт… как?
Помню в детстве, ещё русском, ещё питерском, я в возрасте, который с запасом могли отобразить пальцы одной моей руки, пришла с мамой в зоопарк. Что было по краям – справа и слева – от этих пяти минут, я уже не помню, а вот само событие - не забыть до сих пор. Тогда, отвлёкшись на рассматривание уныло жующего маленького ослика в вольере, я потеряла из вида маму. Оглянулась, с желанием поделиться впечатлениями, а её нет рядом. Это не являлось катастрофой… просто привычный мир рухнул, а новый ещё не успели создать. Пять минут невесомости над обрывом… пять минут между двумя равноудалёнными от меня берегами… Тогда возвращение мамы принесло спасение, облегчение и неподконтрольную радость.
А откуда ожидать помощи сейчас? Или вернее так: существует ли способ помочь себе?
Наши голоса, мой и Роберта – тот его голос, оставленный записью будильника, который я включала уже, кажется, в сотый раз - наслаиваясь друг на друга, создавали иллюзию диалога. Иллюзию его присутствия рядом.
Что же я наделала, родной? На чём мне сейчас задержаться мыслями, подскажи? Думать так, чтобы – ни о тебе. Любая избранная тема обязательно непонятным, немыслимым образом пересечётся с параллелью воспоминаний, ощущений от нереальной, но вместе с тем, имевшей место случиться в моей жизни истории.
Кроме того, ты сам не оставил мне выбора этим своим телефонным посланием. Казалось бы, простое решение - надиктовать, но мотивы… Какие они?
Нет, бессмысленно тащить на поверхность то, что хочется, что удобно сердцу и, впадая в классическую форму глупости, начинать искать чёрную кошку там, где её априори не было. Причём, искать, слыша, что мяукает она в противоположной от поисков стороне.
Согласна, что глупо, но… так заманчиво…

Замечательно! В смысле, что продолжение скоро, а не то, что ты к стоматологу ходишь. Хотя сейчас это уже не так страшно выглядит и ощущается как в фильме "Иван Васильевич меняет профессию".

Ты будешь еще сегодня выкладывать оставшийся текст или уже устала?

Требовательная, отрывающая от мыслей трель звонка мобильника, по всей видимости, являлась неожиданностью не только для меня, но и для моего сотового тоже: он буквально подпрыгнул в руках и просто чудом не грохнулся на пол. Я едва успела спасти его от травм.
Да, истины ради стоит отметить, что едва проснувшись, я, распалённая надиктовкой и связанными с ней такими чаяниями как «быть может» и «а вдруг», первоочерёдно включила свою Моторолу и обшарила все её заповедные уголки.
Ни номера в справочнике, ни смс – ничего. Естественно, не правда ли?
Всего лишь равнодушный телефон, доверху забитый непринятыми звонками от…
От не Роберта.
Вчера, в такси, я выключила сотовый, а потом, в таком вот состоянии врЕменого коллапса он лежал на тумбочке, стоящей недалеко от входной двери. Возможно Роберт, уже уходя, уже почти захлопывая за-мок, внезапно зацепился взглядом за одинокий квадратик и проникся идеей оставить слова благодарности для той, что так добросовестно старалась руководствоваться собственными жизненными принципами в своём поведении, потихоньку теряя некоторые из них на особо крутых виражах прошлой ночи.
О, нет, ты умелый водитель, Роб, как бы не пытался уверить всех в обратном… и твоё вчерашнее скольжение по неровному серпантину нашего с тобой общения было почти безупречным.
Между тем, звонки продолжались - бесперебойные и настойчивые. Необходимо было откликаться на зов внешнего мира. По крайне мере, той его части, которая была связана с именем Оливия, высветившимся на дисплее.
Решившись, я нажала на зелёную кнопку.
- Да. - Как окончательное согласие с утверждением того, что сказка закончилась.
- Ну наконец-то! Ты где вообще, ты куда смылась? Вот честно скажу – я в шоке. Отмазу придумала, я надеюсь?
Ответом на моё напряжённое молчание из трубки продолжало доноситься несколько раздражённое:
- Ты пойми, мне, в принципе, всё равно. Я просто усиленно намекаю на единственно правильный вариант твоих действий: собирайся и срочно сюда, в наши «Сахарные». Всё остальное – при встрече, разговор не телефонный, ясно?
- Что случилось? - Меня хватило только на один короткий вдох.
- Неужели тебе интересно? Как бы сказать – что… - Пауза выматывала своей бесконечностью. Задумчивость звонящего, вот такая густая и вязкая, при подобного рода сообщениях о непредсказуемо возникших проблемах, заостряет, затачивает слух с безжалостность острия лезвия.
Наконец, трубка очнулась скептическим:
– Смертельного, пожалуй, ничего, но поводов послать всех подальше – достаточно. Нам с тобой указали на дверь, подсластив пилюлю бодрящим дополнением: «временно». Просто супер, да?…
- Это из-за меня? – попыталась уточнить я, замирая в ожидании положительного ответа, справедливо выжигающего клеймо вины.
- Клер, я злюсь, не стоит меня сейчас дёргать, ладно? Сказала же приезжай, тогда и поговорим.
Частая дробь коротких гудков, в противовес чуть тормознувшемуся перед разгоном сердцу…
Частая дробь вопросов, озадачено стучавшихся в двери ясности, пытающихся подобрать к ней ключи предположений…
Оливия сказала – быстро. Сейчас приеду. Уволили. Но не до конца. Это как? Насколько долго? А почему и Оливию тоже? Надо чем-то объяснять… Оставленную одежду в служебном помещении тоже. Хотя вряд ли её видели. Но незаметно забрать – удастся? Служебная - исчезла. Это заметили? Конечно. О чём ты вообще?! Ты сама исчезла в самый разгар. Молча. Без спроса. Что там было? Какие из моих опасений подтвердились? «Блюстители порядка»…
Надеюсь, при Роберте, в момент записи, телефон не звонил? Нет, конечно, нет – чуткий сон уловил бы. Подожди-ка, но пропущенные он всё равно видел. Ну и что… просто имена. Ему ведь известно, что мне наутро обратно. Мне обратно, ему вперёд. Вперёд…
Оливия сказала – быстро. Конечно. Я сейчас.
Схватив их шкафа свою старую куртку, я пыталась одновременно: попасть в её строптиво ускользающие от меня рукава и уместить, не помяв, в пакет заранее сложенное складочка к складочке трудовое платье. Далеко не с первого раза, но получилось.
Туфли я упаковала заранее.


Приобретённая информация… Без сомнения, она достойна того, чтобы вытеснить своим масштабом и весомостью все бесконечные думы о Робе. Вот он – отвлекающий манёвр Судьбы. Чтобы я очнулась и стала двигаться, чтобы сошла ногами, да и взглядом с одной точки. И если рассматривать это в таком ракурсе, под таким углом зрения, то это, бесспорно – подарок: более значимая проблема, перекрывающая и нивелирующая прежние, сразу становящиеся в сравнении с ней более мелкими.
Вполне себе правильно, но, увы, чисто теоретически. А на деле - не тут-то было. Потому что всё то, что заполняло меня до краёв, нелепым, неправильным образом спокойно и мирно, дружественно уживалось между собой и отлично взаимодействовало. Кажется, противник был в курсе, что моя тактика и стратегия дали сбой. И, кажется, моё упрямое сопротивление его только забавляло.
Нелегкая задача противостоять себе самой, очень нелёгкая.
«Глянцевый» Роберт… да, он молчаливо сочувствовал, но… невозможно добровольно остановиться на полпути, когда до желаемого всего пара шагов, невозможно остаться в мягком сумраке вечера, когда время, без усилий покорив вершину полночи, разбивает лагерь уже в новом дне, невозможно вернуть данное обещание, когда оно осознанно выполнено…
И, наконец, невозможно приказать воображению перестать рисовать живые картины того, как Роб смог бы утешить, проникнуться – ведь, правда же? – сочувствием к моим проблемам, будь он сейчас на расстоянии той, выдуманной, но дерзко познанной чёрточки под названием « я в его объятьях».
Именно этими иллюстрациями и была занята всю дорогу до паба. Не принимая в расчёт рациональность и упрямо игнорируя все отчаянные стремления разума призвать меня к здравомыслию.


************

Одним звонком Оливия не ограничилась. Парочка настигла меня по пути: один пришёлся на момент ловли такси, второй застал уже недалеко от паба, отвлёк от перепрыгивания луж и попыток отгородиться зонтом от мелкого сора дождевых капель, бросаемого ветром прямо в лицо и невероятно щедрыми порциями.
Смысл разговора, а точнее, монолога, сжатого автором до нескольких фраз, сводился к следующему: «Ты скоро?» и «Мне некогда тебя ждать». Нетерпеливость, порывистость – всё, всё знакомо.
В довершении, Оливия уточнила: «Заходи через служебный вход», чем вызвала достаточно понятное удивление, которое являлось единственным абсолютно не лишним чувством в нагромождении прочих ощущений и эмоций.
А уже через мгновение эти слова потянули за собой очередной виток воспоминаний о ночной «прогулке» с Робом. Место ведь то же самое, только участники явно поредели. Ровно вполовину, на самую лучшую её часть.
Вот здесь мы оба прислонились к холодному своду арки. Вот неглубокая вмятина в асфальте, которую мы старательно миновали… Мы, мы…
«Мы» звучало, конечно, ощутимо самонадеянно - так и норовило расколоться на две составляющие: «я» и «он». Но пусть недолгое, пусть созданное всего лишь троединством времени, места и действия, оно решительно соответствовало сейчас всем запросам томительно-щемящего слова «скучаю».
Жаль, не выдуман ещё язык для разговора с собственными чувствами, не понимают они приказов, не слушаются. Чувства – они ещё те вольнодумцы и бунтари.
Не обращая внимание на потоки дождя, будто сверху из шланга пущенные, я притормозила и тихонько притронулась носом своего полусапожка к неровному камню, об который споткнулся вчера Роберт. И как только на ногах удержался… И как только проглядела... «Я пытался лавировать между стопками»… А я вот не попыталась ослушаться и не сварила кофе… беспечно, безрассудно не выцарапала у времени ещё хоть полчаса…
Довольно-таки запоздалая мысль в длинном шлейфе хаотичного сожаления, не правда ли?
- Клер, мне всё видно, чем там заинтересовалась? – Оливия стояла на пороге «Сладких…», придерживая рукой норовящую закрыться железную дверь. Она улыбалась, уже улыбалась. – Ну, привет, мокрая кош-ка, – миролюбиво сказала она, передёрнув плечами. – Мои туфли впору выкидывать и джинсы внизу, посмотри, будто из стиральной машинки вытянула в середине процесса. Погода сегодня просто блещет подставами. С утра, между прочим, светило солнце… хотя, может, ты и не заметила: мало ли чем была занята.
Она посторонилась, пропуская меня вовнутрь. Потом, жестом приказав молчать, потащила в нашу «гардеробную». Тихонько притворив дверь, Оливия скрестила руки на груди и присела на стоящую в центре комнаты длинную скамью, разделяющую помещение надвое, делающую его похожим на раздевалку для спортсменов.
Работа – как вид спорта: ежедневно сумей без потерь дойти до финиша и смело рассчитывай на заслуженную награду.
- Вот теперь слушаю, но, уж прости, верить не обещаю.
- Это ты меня прости, что бросила тебя одну во вчерашнем хаосе. Здесь никогда не случалось ничего подобного, и, представляю, как ты не на шутку растерялась… Но, поверь, мне очень нужно было уйти. Я могла бы сослаться на позвонивших соседей, которых заливала моя переполненная водой ванная, с оставленным незакрытым краном… Могла бы придумать ещё немало в том же духе, но, мне кажется, я только оскорблю тебя своими выдумками, тем более, что отчётливо вижу: ты им не склонна верить. Поэтому, наверное, ограничусь такими словами: я должна была уйти. Просто должна.
Похоже Оливия оценила мою искренность, в её глазах промелькнуло что-то вроде одобрения. Я ничуть не играла, мне действительно не хотелось лгать ей. Во многом причиной этому было роднящее нас двоих одинаковое ближайшее будущее, да и настоящее тоже. Кроме того, мне казалось важным быть правильно понятой всеми и Оливией в том числе. На краткий миг даже возникло необъяснимое желание поделиться, рассказать ей, именно ей, о том, что случилось. Странно…
- Да уж, не до смеха было. Представь: полиция, вопли и всё такое… Клер, что касается объяснений, то я уже сказала, помнишь, - мне всё равно. Так что, принимая в расчёт факт твоего невмешательства в мою жизнь - вопросов не будет. Знаешь, сочиняй лучше для Марка и помни совет: тоже не особо старайся, он чему угодно поверит – ему не до тебя.
- Почему? Что здесь произошло, можешь рассказать толком?
Только сейчас мне стало ясно, чем было вызвано не покидающее меня ощущение дисгармонии, как только я вошла в паб. Вроде бы всё на своих местах, но инаковость и необычность бьёт рекорды. Музыка. Конечно же – она не доносилась из зала. Ни одного звука, ни одной ноты из привычных, нелюбимых песен.
- Поломались колонки? – Первое, пришедшее в голову, озвученное предположение.
- Какие колонки? Ты о чём? А… понятно. Да, нет, всего лишь выключили за ненадобностью. Мы же временно закрылись, спасибо Стивену. В общем, я не ошиблась с домыслами относительно его склонности вдыхать носом не только туманный воздух Лондона, его мать. Мутное дело, и чтобы всё улеглось, Марк предпочёл – уж по своей воле или как – уйти в тень. Считается, что в пабе затеяли ремонт. В качестве отвода пристального взгляда нежелательных глаз. Хочешь, моё мнение? Можно уверенно забывать этот адрес, боюсь, что гостеприимство ему больше не грозит. Забирай свои вещи и иди-ка получи расчет. И, да, присматривай новое место работы.


- Опять в пабе, всё заново? Кому я нужна, Оливия? – Наверное, прозвучало излишне резко, на повышенных тонах - не моя, чуждая мне манера поведения. Натянутые струны нервов чуть подрагивали, заставляя подрагивать и голос. Пальцы непроизвольно нажали на кнопку зонта-автомата, и фейерверк водяных брызг разлетелся во все стороны. – Прости, пожалуйста… - Одно общее извинение, может даже и наперёд.
- Эй, поосторожнее, Клер. - Ёрзая по скользкому сиденью, Оливия отодвинулась от меня подальше. – Мой видок и так несколько не дизайнерский – самую малость недооформлен. Спрашиваешь «кому я нужна»? – повторила она. - Многим, и в этом твоя проблема. Ну попроси своего соседа, пусть он тебя снова куда-нибудь устроит. Или поговори, в конце концов, с опекуном. Не нужно сеять панику.
- Ещё раз полюбоваться на то, как он разводит руками? Доказывать ему в просительных интонациях, что в его обязанности входит не только оплачивать мою квартиру? Он очень искусно манипулирует бланками счетов и весьма убедителен в жалобах на собственное не вызывающее зависть финансовое положение. Слушать его выдержанные в менторских тонах сетования и причитания… Хотелось бы думать, что мне удалось перевернуть страницы дней, когда я ещё пребывала в заблуждении насчёт его истинной сущности… Но и осуждать – не моя прерогатива… Не важно, забудь. – Не следовало бы грузить её собой, для неё сегодняшний день тоже имеет, мягко говоря, не ментоловый привкус. Вытащив из сумочки ключ, я принялась открывать свой отсек - до боли знакомые каждодневные манипуляции перед началом и после окончания работы. Сегодня проделываю в последний раз. Столько себе представляла этот миг, а теперь не верится. Пока я ещё в стадии растерянности, не уютности. В стадии восприятия, в стадии не до конца осознания, если такая имеется, конечно. Кажется, часть меня уже отключилась и наблюдает за ситуацией, словно со стороны, наподобие Оливии, пристально следящей сейчас за каждым моим движением. - А наш паб… Своё отношение к нему я от тебя не скрывала, просто он уже более или менее привычен…
- Странная ты, то молчишь по целым дням, то сыпешь фразами, которые хоть записывай. – Оливия не смеялась, она практически недоумевала. – Ладно, не бледней, не хочешь – не надо. Говорить должна не ты, а за тебя, вообще-то… В конечном итоге, обрати внимание на меня: сначала злость вздумала со мной тесно подружиться, и я даже была не против, но потом подумала – какого чёрта? Попробуй раскинуть руки и просто довериться волне. Возразишь, что не тонет только… сама знаешь что?


- Я не умею плавать, я сразу камнем на дно.
- Плавать не умеешь, но барахтаешься очень качественно. Пытаешься контролировать течение и разворачивать его в нужную тебе сторону. Забавно наблюдать. А вчера совершила нечто, что с тобой абсолютно не вяжется: выпрыгнула из кружевного платья пай-девочки – молодец.
То, что Оливия чего-то недоговаривает, явно не было плодом моей фантазии или неоправданными домыслами. Как же удалось друзьям Роберта миновать огласки… или не удалось. Спросить напрямую? Наверное… Вряд ли получится призвать на помощь изворотливость, но я попытаюсь.
- Полиция у всех проверяла документы, да? – Решительнее, Клер, и словно бы невзначай.
Весёлые искорки в глазах Оливии не давали шанса.
- Ты сбежала прямо перед её приездом, в дверях не столкнулась, нет?
- Нет, мы разминулись.
- Повезло тебе, подруга. Иными словами, всё удалось, срослось и получилось.
Может быть, стоит действовать в обход осторожности? Рискну.
- Ты не ответила на мой вопрос.
- А ты спрашивай то, что тебя реально интересует, без камуфляжа.- парировала Оливия. - В честь нашего финального общения, сможешь?
Я смогла, тем более, загнанная в угол своими неумелыми, напряжёнными стараниями что-либо выяснить.
- Последняя группа клиентов, к которой я подошла, мне показались знакомыми их лица. Возможно, ошиблась…
Усмешка тронула губы Оливии, достав из кармана платок, она согнулась и попыталась счистить подсох-шие пятна грязи с чуть расширенных к низу брючин своих джинсов. Её лицо было плохо видно.
- Нет, не ошиблась. – Голос из-за склонённой вниз головы звучал несколько сдавлено. - Могу похвастаться автографами Тома Старриджа, Сэма Бредли и Маркуса Фостера . Не отказалось бы от росчерка мистера Паттинсона, до кучи, но видимо, не судьба. – Она фыркнула. - Отрывались всей компашкой, получается, но без главной звезды, правильно я понимаю, Клер? Усечённый вариант, так сказать. Засветились не сильно: перед нами - раз, плюс пара-тройка не сбежавших посетителей, тускло помнящих собственное имя… Ну бравых копов можешь в расчёт не брать. Корпоративная этика или чёрт его знает, как назвать. Я ответила, удовлетворена?
- Да, вполне, спасибо, Оливия.
- Знала бы ты насколько не за что… Иди в кабинет к боссу, посочувствуй его огорчению, у тебя к этому талант. И лови удачу за хвост или хотя бы попробуй прикоснуться к её бархатной шкурке, кто знает – может, ей понравится.
Я ждала, когда она возьмёт паузу, когда прервётся приводить себя в порядок и поднимет лицо. Но, похоже, это занятие целиком захватило её внимание. Мне хотелось встретиться с ней глазами и ещё раз молча поблагодарить за всё: имевшее место, а быть может, выдуманное мною.
Но Оливия не звалась бы Оливией, не будь она в своём репертуаре. Плюнув на платок, она принялась за туфли, действительно имеющие очевидный плачевный вид. Я её больше не заботила.
Но я всё-таки дождалась подчёркнуто-небрежного короткого взмаха руки в мою сторону, который в её случае смело приравнивался к прощальному объятию.

Эээх! Какое романтическое настроение! Надо сохранить это ощущение, чтобы сны сегодня были приятными.

********

В сущности, беседа с Марком заняла минимальное количество времени - на часы я не смотрела, а если по ощущениям, то не больше чем пятнадцать минут. Не вдаваясь в излишние подробности, пребывание в стенах его небольшого кабинета оставило тягостное впечатление. Марк был активно неуверен в себе, и присущая ему обычная исключительная жизнерадостность резко сбавила обороты.
Оливия оказалась права: он поверил всему, вернее, перебив меня на второй фразе, повествующей об острой необходимости моего вынужденного ухода, молча вручил мне конверт с расчётом, и мне показа-лось, что расспросов из нас двоих опасался именно он.
Обратно я шла тоже через служебный выход, прощаясь с данной частью моей жизни и всё пытаясь разобраться и понять: как причудливо может переплетаться бесхитростная радость и истинная встревоженность перед очередной неизвестностью.
Когда я вышла на улицу, то оказалось, что дождь перестал и, мало того, солнце, самое настоящее солнце, редкое явление, ценный гость в Лондоне, плавно распускается над городом – один, другой, третий лепесток лучей…
Мне было всё равно куда идти, но я определённо знала куда не хочу возвращаться - домой. Не сейчас. Нужно дать наступить вечеру, и тогда можно будет включить торшер и попытаться воссоздать вчерашнюю атмосферу. Глинтвейн, конечно, пить не буду, но на диван заберусь, включу будильник и поглядывая на фото, положенное на то место, где он сидел, пожалуюсь Роберту - нет, поделюсь с ним сегодняшней новостью. Почему не сейчас? Слишком свежо, пусть немного затрётся временем, чуть-чуть смоются краски, выветрится их запах. А я пока постараюсь открыть все окна и впустить свежий и чистый, озоновый после ливня воздух.
Может быть, поехать в Блумсбери, в его доброжелательность - жемчужно-зелёную даже, кажется, посреди зимы? Я всегда искренне полагала, что именно в этом районе стало жить моё детство, когда пришло время его ухода. Детство остаётся твоим другом на всю жизнь, но в какой-то момент понимаешь, что оно уже живёт отдельно, оно - самостоятельная часть тебя. Вы теперь с ним на равных.
Но до Бумсбери нужно добираться на машине: опять душное такси и потерянное время. Нет, лучше пройдусь пешком до ближайшего сквера. Лондон за многое можно похвалить, но основным для меня остается невменяемое количество зеленых скверов и садов. Пара скамеек и чуть-чуть зелёных насаждений – оазисы в каменных джунглях, причём, уникальная способность: с момента своего создания все они выглядят как вещь с историей. Не Рассел-сквер и не Хэмпстед-хит, конечно, но тоже вполне прилично, чтобы отдохнуть и… достать из кармана фотографию.
В дождливую погоду я всегда боялась намочить её, и как несомненный выход, разумнее всего было бы найти для неё место в сумочке, но… Мне казалось это чем-то вроде мягкой формы предательства. Впрочем, заменить снимок тоже не являлось невыполнимой или сложной задачей. Но что поделать, если именно с ним было связано слишком многое, - то, что делало его ещё ценнее.
Расположившись на скамейке, я чуть прикрыла глаза и, запрокинув голову, подставила лицо живительным и тёплым лучам щедро светящего солнца. Казалось, что притихший ветер расслабленно дремлет в сливочном мареве. Ажурные тени, от пока не заселённых листвою ветвей деревьев, в неспешном темпе умело вытанцовывают на асфальте элементы страстной румбы… Солнечные блики крупными жемчужинами небрежно рассыпаны повсюду, даже в наиболее затемнённых уголках сквера…
Судя по стремительно увеличивающемуся количеству людей, заполняющих аллеи, им тоже была по нраву уместная мысль поймать, не упустить возможность прикоснуться к живительному источнику ультрафиолета, полюбоваться созидательной картиной ещё не до конца проснувшейся природы, её безыскусной красотой и убаюкивающим спокойствием.

Когда в расцвете сил, в полдневный час,
Светило смотрит с вышины крутой, -
С каким восторгом миллионы глаз
Следят за колесницей золотой.

Шекспир – поэтический любимец семьи. В Лестер-Сквере, в самом центре, в середине площади, установлен его замечательный памятник – точная копия статуи из Уголка поэта Вестминстерского аббатства.
Лестер-Сквер… Широкая круглая площадь… Завтра на ней состоится то, что заставляет огромную толпу уже сегодня, едва ли не с рассвета «бронировать» зрительские места своими телами буквально на каждом квадратном сантиметре. Подлинное безумие, но я была способна его понять.
Глянец на солнце вспыхнул, заиграл, переливаясь всеми цветами радуги, брызнули, разбежались на волю в разные стороны солнечные зайчики.
Роберт, чем ты сейчас занят, любимый? Вот в это самое мгновение, которое одно на двоих. Потому что общий город, воздух, улицы, свет фонарей и даже сегодняшний дождь – всё объединяет, в какой-то мере уравнивает, сближает.
Я стараюсь, Роберт, ты же видишь, я бодрюсь как могу… И нет смысла уверять тебя в том, что не жду, сейчас не жду тебя… Ведь ты всё равно не поверишь… Или?...
А знаешь, в чём разница между мечтой и надеждой? Мечта зиждется на более эфемерной основе, а надежда всё же бывает чем-то, хоть минимально, но подкреплена. Так мне кажется…

Роберт, пожалуйста, помоги мне, помоги понять: твоё возвращение в моё ожидание… куда это - в мечту или в надежду?


********

Темный унылый кофе - контрастом в кипельно-белой чашке… Словно клякса на листе бумаги. Сущее декадентство. И свет торшера ложится по-другому, как не пытайся, под каким углом ни поворачивай его абажур. Да и спинка стула своей обнажённостью несговорчиво режет взгляд…
Ничего не выходит… Видимо, следует остановиться и признать: безуспешная попытка задекорировать органзой заведомой лжи слишком очевидное отсутствия Роберта.
Не получается притвориться - именно в этом моя проблема, Оливия. Я скверная актриса, и это обстоятельства заставляет меня нервничать: понимать с точностью на 99%, что с Дилоном меня ждёт явное поражение. Вряд ли он согласится, как минимум, очень вряд ли.
Бархатная шкурка удачи… Практически один процент. Любознательный и невероятно пугливый звёрёк эта удача: свободолюбивый и неприручаемый. Его предпочтения можно только угадывать, ощущая на себе его непредсказуемый и противоречивый характер.
Наконец, сдавшись, но не смирившись, я сварила себе новый кофе, взамен остывшему, продолжая ме-рить воспоминаниями вчерашнее. Достав свою любимую кружку и перелив в неё из металлической джезвы ароматный напиток, я отошла от плиты, чтобы вернуться с ним обратно в мирок моего углового дивана. Сделав глоток, улыбнулась: и этот успел стать тёплым, нельзя так зависать в мыслях.
Прервавший привычную тишину нерешительный стук в дверь, был примерно в равной степени тревожно неожиданен и мучительно желанен.
Осознать то, что мои пальцы сжимают пустоту я сумела далеко не сразу.






И не говори))) А ещё фото и видео, и лазоревые сны обеспечены.

Хочется думать, что для Клер это возвращение в надежду. Ну а для всех остальных - только мечта. Хотя может и нет....

Глава 5. Лестер-сквер

Не слушай советов, слушай своё сердце
А. Женье

Нельзя ли чаще нам встречаться реже
Ligtlana

Если вы хотите узнать, что на самом деле думает женщина – смотрите на неё, а не слушайте
О. Уальд

Великий, могущий, какой ещё? – не помню, ничего сейчас не помню – русский язык, скупо расщедрился только на одну затравлено бьющуюся мысль: «Это не он. Это не он». Я почти хотела в это поверить, в такой степени боялась разочароваться. Вероятно, по той же причине не побежала, а медленно пошла к двери: чем ближе, тем больше замедляя шаги.
Растянуть насколько получится минуты незнания, вцепиться в них, ломая ногти. Задержать, остановить эти мгновения, сплошь сотканные из золотистых призрачных нитей надежды.
Да. Всё-таки надежды.
Самоуверенно?
Не надо, Клер, гони прочь рвущееся наружу нетерпение, которое торопит, подхлёстывает… Которое заставляет замки возмущённо скрипеть – реагировать на скорость их поворотов…
«Это не он, не он» продолжал захлёбываться убедительностью родной язык, но я его уже не слушала.
Момент истины. Рука на руке двери… Мы, словно объединились с ней: обе приготовились распахнуть душу.
Сейчас. Только вздохну поглубже…
Давай же! Смелее.
Ну!..


- Ты одна? – Дилон, кашлянул, пытаясь высмотреть что-то поверх моей головы. – Что с тобой? Ты словно привидение увидела – это всего лишь я. Можно?... Клер! Не пойму, ты плачешь что ли? Я спрашиваю: ты одна?
- Уже нет… Заходи. – Не уверена, что произнесла это вслух: я плохо себя слышала – была оглушена ознобом пульса.
- Тааак… И кто же тот, вместо кого я пришёл? Может, приведёшь себя в порядок, а то на тебя стрёмно смотреть.
Нужно навести в себе порядок? Да, конечно, сейчас выдохну и постараюсь наложить на лицо мейк-ап обычности, а сердце покрепче стянуть жгутом утешений… которые вот заупрямились и никак не желают выдумываться.
- Что ты... все на своих местах… Я не плачу… тебе показалось.
- Ясно, делаю вид, что верю.
- Спасибо.
- Да не в первый раз, собственно… Давай, я закрою, наконец, эту дверь… Подержи-ка ноутбук… а лучше положи на что-то твёрдое, окей? У тебя руки дрожат, ещё выронишь… А в нём, между прочим, кое-кто живёт.
Разве только в нём? Роберт повсюду. Повсюду… правда, не здесь. Как же далеко от своей истинной сущности понятие «разочарование»… И малой толики не отражает. Конечно же, да - неправильная установка: настраиваться на негатив, но следовало поступать именно так. Чтобы менее больно…
Разбитая кружка… вольготно разлёгшийся на полу кофе… Боже, как глупо и стыдно даже пред самой собой.
- Да у тебя тут погром…
Трудно объяснимое жизнерадостно-активное поведение Дилона… Он уверен, что уместно так широко улыбаться при виде моей не спрятанной слабости?
Отсутствует даже попытка скрыть насмешливость. Раньше мне это не казалось обидным, но сейчас моя обострённая реакция была не в меру чуткой. Кажется, вдобавок, ещё и с изрядной долей преувеличения. Незамедлительно нужно успокоиться, иначе моя просьба будет обречена на провал. Иначе всё, что было мною сегодня днём в парке так старательно выстроено – кирпичик за кирпичиком - может превратиться в груду развалин.
Иначе я наделаю ошибок. Что недопустимо.
Отдав Дилону лептоп, и незаметно смахнув с глаз предательскую влагу, я принялась за уборку, мучительно придумывая какую-нибудь нейтрально-удобную тему, с нескользкой опоры которой можно будет легко запрыгнуть в нужный мне разговор.
Но Дилон, естественно, заговорил первым и всколыхнул то, что тревожить мне сейчас ну совсем не хотелось.
- Ты почему не на работе? Я заметил свет в твоих окнах, а поскольку я у тебя не частый гость, то решил что самое время исправиться… И заодно узнать в чём причина… Но глядя на тебя такую, даже не знаю о чём спрашивать в первую очередь.
Оглянувшись, и увидев, что он занял место Роберта на диване, я не смогла промолчать:
- Ты не обидишься, если я попрошу тебя пересесть?
- Неверный глагол – удивлюсь. Клер, в чём дело?
Надеюсь, что мне удалось скопировать движение плеч Оливии и, надеюсь, что оно не слишком фальшиво смотрелось. Наряду с напускной небрежностью в голосе.
- Ни в чём. В пабе ремонт – у нас временный отпуск. Оплачиваемый, конечно. Ты утром вернулся?
- Точно. Кстати, столкнулся на лестнице с каким-то парнем.
- А… Да… он просто ошибся адресом.
Эта ироничная усмешка, от которой становится не по себе – что она означает? Полное неверие или есть шанс? Я продолжала сосредоточенно сметать осколки, чувствуя себя, словно бы под микроскопом взгляда карих глаз Дилона.
Он положил ногу на ногу и поправил ворот у привычного цвета джемпера.
- Выходит, что совсем нет поводов напрягаться, да, Клер? Кружка тоже просто из рук выскользнула?
Я старалась его понять. И не могла. Что это - отмашка на начало игры, в которой проигрывает тот, кто первым не выдержит, задохнувшись в вязком болоте лжи? Если ты что-то знаешь – просто скажи мне об этом. Куда же испарились былые доверие и дружеская откровенность в наших отношениях.
Следует отбить мячик?
- Угадал. Будешь что-нибудь?- тоже нейтрально и буднично. А ведь и я собиралась играть не по правилам… То, что сейчас с Дилоном приходилось вилять и хитрить порождало отвратительное, неуютное чувство.
- Чуть позже. Возможно, чай. После «конфетки на ночь», которую я тебе принёс. – Дилон достал из кармана и положил на столик шоколадку «Сocoa» в строгой коричневой обёртке. Рядом с уже раскрытым ноутбуком, она привлекала внимание и смотрелась несколько… неуместно. Словно усиливала и без того неслабое чувство неловкости. – Мне не стоит сомневаться: ты всё ещё не выросла и отчаянно любишь сладкое? – Уточнение, смахивающее на диагноз.
- Не стоит. Отчаянно люблю. Ты же знаешь. – Фразы получались отрывистыми, твёрдый воздух с трудом пробивался в лёгкие. – Дай мне пару минут, и я снова буду сидеть рядом с тобой. - Я всё ещё возилась на полу с тряпкой в руках.
- Звучит обнадёживающее. Не вопрос… Поискать пока что-нибудь о Великом Лондонце?
- О ком?
- О Роберте, который Томас, Клер.


Мой выстраданный интерес - он требовал незамедлительного удовлетворения, поэтому и ответ сорвался с губ мгновенно, словно я репетировала его заранее. Настолько живой интерес, что он просто не мог не вызывать подозрений - я продолжала удивлять, понимая, что мне предстоят скорые объяснения, но ничего не могла с собой поделать.
- Посмотри, пожалуйста, чем он был сегодня занят. Интервью, возможно, участие в каких-то мероприятиях…
- Вряд ли… - невозмутимо протянул Дилон. - Главное шоу у него завтра. Сейчас постараюсь сказать точ-нее…
Пока он тщательно исследовал необъятные недра мировой сети, я, сосредоточившись на усилии не подгонять его, успела завершить свою работу. Ну вот… словно и не было ничего.
Вытерто, но не стёрто, чисто, но не бесследно…
Действительно - все на своих местах.
Но почему же такое долгое молчание? Существует не менее десятка сайтов, посвящённых Роберту, которые точны, достоверны и оперативны в предоставлении сведений о своём кумире. Сам Роб, смеясь, рассказывал, что в случае потери своего планировщика всегда знает, где можно свериться с собственным ежедневным графиком.
Не выдержав, я опустилась на диван и, заглядывая на экран ноутбука, попыталась прочесть текст открытой странички, но Дилон уже освободился и, повернув ко мне голову, начал делиться почерпнутым:
- Ну что… я оказался прав: абсолютный день отдыха.
Вот как?... День отдыха? Значит, полно свободного времени?… Несовпадение причин для оправдания…Судя по всему, вообще ни одной не осталось…
Кажется, я перестала следить за лицом.
- Это тебя расстраивает? - Неожиданный вопрос, и в то же время безумно предсказуемый. Но я не была к нему готова. К нему или всё же к полученной информации? Все приложенные усилия для того, чтобы принять ситуацию в её истинном виде, похоже, пошли прахом.
Излишне говорить, что моя пауза перед ответом, конечно же, неспособна была усыпить бдительность.
- Ничуть. Почему? Что меня должно огорчать?
Брейк. Я больше не могу. Последняя попытка скрыть правду и если не выйдет, то я не стану дальше пытаться фальшивить и перестану поддерживать заданную тональность разговора. Впрочем, не нужно было и начинать. В подобного рода игре иногда побеждает проигравший. Во всяком случае, для меня являлось облегчением перестать находиться в глубочайшей неопределённости насчёт того, что известно Дилону, чем стараться преуспеть в подхватывании эстафетной палочки лжи. Я добровольно сойду с дистанции, потому что слишком ценны для меня те недавние вечера с лептопом на коленях в квартире напротив.
- Тебя должно огорчать то, что Роберт не вернулся. – Твёрдый тон Дилона, словно подытожил весь мой сегодняшний день. Один только тон. А уж вкупе со смыслом… - Знаешь, в первую секунду мне показалось, что я заразился от тебя паранойей, и звёздный мальчик на ступенях нашего дома – плод моего воображения… Ну, а когда увидел тебя, то… Клер, ты это серьёзно? Серьёзно решила, будто тебе удастся меня обмануть?
Это было даже не удивление, а скорее холодная констатация факта тщетности подобного рода поведения с моей стороны.
- Я просто подумала: если ты узнаешь о том, что Роберт был здесь, то не захочешь помочь мне. – честно призналась я.
- Догадываюсь о чём ты. Давай, сначала побалуй меня рассказом о столь выдающемся событии. Только, будь добра, не приглушай деталей, - я не боюсь оглохнуть.
- Может быть, не надо, Дилон? Тебе наверняка не понравится.
- Откуда такая уверенность? Зная тебя, с трудом могу представить повод для моего расстройства. Так что я вряд ли буду в претензии…
Внимательно вглядываясь в тёмные, словно земля после дождя, глаза Дилона, я недоумевала: как хорошо ему удаётся держать незаинтересованное выражение лица. Нет, не так. Скорее непроницаемое. Ничего нельзя прочесть. Аккуратная поза и завидное самообладание – мне бы хоть тень от них позаимствовать.

Светик. Ты случайно закончила текст как раз на том месте, которое кольнуло меня в прошлый раз:

Здесь, наверное, будет лучше сказать традиционно - на ручке двери. Хотя метафора, бесспорно, хороша!

Рассказ получился сырым, неоднородным, с плохо пропечёнными подробностями. Особо специфические из которых вообще не были озвучены. Кроме того, я не смогла бы ответить - почему, но мне показалось правильным добавить в голос побольше жизнерадостности, а губы одеть в улыбку, которая, по всей видимости, была не моего размера и так и норовила сползти. Чтобы пресечь это, я подпёрла щёку кулачком, почти физически удерживая деланную весёлость.
Ни разу не прервав, выслушав всё до конца, Дилон, к его чести, не стал обсуждать разумность моего поступка и отреагировал только одной лаконичной фразой:
- Ты уверена, что сейчас рассказывала о себе?
- Я не уверена в том, что Роберт здесь действительно был. Поэтому и хочу ещё раз увидеть его…
- Разве поэтому, Клер? Когда-нибудь мне надоест делать вид, что я тебе верю… Что ты от него хочешь? Он не позвонил?
- Нет.
- Никак себя не проявил?
-Не-а… - Я всё ещё улыбалась, наперекор ноющим мышцам лица. Наперекор ноющей боли, где-то там, внутри меня. Постоянная, непрекращающееся ни на минуту битва.
- Значит, вывод один, детка: ты его…
- Я знаю. Да. Не зацепила. Ни капельки.
Ты прав, Роберт, правда не бывает жестокой, она – кристально чистый алмаз, режущий своими переливающимися гранями по живому.
- А что ты думала, что он сядет рядом и положит голову тебе на колени? Что он застынет тут с тобой во времени? Заметь, его благодарность и так была неслыханно щедра на всякого рода выдумки, типа: заботы о твоём здоровье и оставленного голосового автографа. Он блестяще отыграл свою роль в ситкоме « Паттинсон с очередным головняком, проснувшийся в неизвестном месте». Не считай нужным бредить тем, о чём он давно забыл. – Дилон сжал мою руку, продолжая говорить. А я ждала, ждала, когда он перестанет провоцировать мои слёзы повтором того, что я сказала себе уже бесчисленное количество раз.
А понимание, что ко всему прочему эти слова ещё и, несомненно, тщательно подобраны - в желании не обидеть – тоже «бодрило» с удвоенной силой.
- Напомнить тебе один из постулатов журналистики? «Никогда не надейся на чужую совесть – это обманчивое понятие. Растяжимое и неоправданное. Не стоит тратить силы на аргументацию того, что не предполагает поднятие твоих ставок». Ты же всегда была умницей, поэтому не начинай вести себя нелогично. Что тебе делать на премьере – стоять среди орущей толпы? Ты всё равно не успела занять первые места, а с «галёрки» мало что увидишь. Посмотришь потом видео - ничего не потеряешь…
- На видео он – другой, не настоящий… - наконец, перебила я Дилона, осторожно высвобождая свои пальцы из его рук.
Я не винила его за неспособность понять глубину моего утверждения. Это всё равно, что просить человека, не отличающего звучание скрипки от виолончели, написать трактат о значимости этих инструментов в симфоническом оркестре.
- У тебя есть знакомые среди завтрашней прессы? – решилась напрямую спросить я.
- Другой на видео… Ты посмотри, побыл здесь два часа, а уже успел обокрасть тебя на самого себя… Знакомые? – Дилон усмехнулся и, плавно потянувшись, вытянул ноги вперёд, скрестив их в лодыжках. – Ты хотя бы ради приличия сделай вид, что слушала меня. Интересно, а если я отвечу – нет, ты мне поверишь?
Это извечная провокационная манера заставлять собеседника реагировать, приоткрывать карты, обнаруживать себя, выходя из засады спокойной дружеской беседы, к примеру.
- Я верю в то, что ты никогда не причинишь мне боль. – Замечательное признание, при условии, что от тебя ждут несколько иных слов.
Прости меня, Дилон - добавила я мысленно. За всё. Я как никто тебя понимаю.
- Помни об этом всегда, окей?
Он медленно поднялся и направился к выходу, бросая мне на ходу:
- Сейчас сделаю пару звонков, подождёшь? Надеюсь, что мы оба об этом не пожалеем.
Он вернулся довольно скоро: через пару мыслей о Роберте. Вернулся всё с тем же выражением лица, приносящим нешуточные угрызения совести.
- Эндрю и Линда из ITN заедут за тобой завтра днём, в районе четырёх часов. VIP, конечно, не обещаю – на месте их расположения тоже толпа нешуточная, но с другой стороны: будет тебе, где спрятаться. Верно угадал?
- Верно. Спасибо тебе.
- Да пустяки, Клер. Раз сладкое сегодня не катит, я, пожалуй, пойду.
Но он медлил на пороге, словно подыскивая слова для начала нового разговора. Словно превращая по-ставленную точку в цепочку её отражений в зеркалах – многоточие.
- Клер, зачем я это делаю, можешь мне объяснить?
- Ты слишком рационален, у тебя обязательно должна иметься причина, Дилон, - призналась я в своём незнании.
- Может, озвучишь?
- Ты – мой друг…
- Мимо. – усмехнулся он.
В ответ на моё молчание и пристальный взгляд, он невесело расхохотался:
- Тем более – мимо. Ладно, вопрос снят.
Развернувшись, он шагнул за порог. Когда я уже почти притворила дверь, до меня донеслось его ироническое:
- Не обнадёживайся, что он захочет тебя заметить, Клер. Если только скука и жажда развлечений вздумают найти себе жертву…
Я предпочла сделать вид, что не услышала напутствий. Кроме того, всё равно не смогла бы ответить: образовавшийся тугой комок невыплаканных слёз надёжней ошейника сжимал моё горло.


************

Сказать, что я плохо спала ночью – означает ничего не сказать. Ворочаясь с боку на бок, я припомнила и испробовала все средства для скорейшего вызова сна, но он умрямо застрял где-то на полдороге и не желал наносить мне визит. Временно впадая в туманную расплывчатость из неясных образов, рисуемых подсознанием, я снова и снова выныривала на поверхность, единственно чтобы проверить – не наступило ли утро. Но было похоже, что у него тоже испортился характер: оно оказалось чудовищно не по-английски непунктуальным и пришло только, когда я уже встала и готовила себе неизменный кофе.
На этот раз я вцепилась в кружку двумя руками.
Являлось ли это признаком того, что я всё ещё жду?
Я слышала, как оживает проснувшийся город, потихоньку набирая обороты своей неуёмной энергии, слышала, как постепенно обрастает звуками улица: проезжающими по ней машинами и голосами всё увеличивающихся прохожих…
Слышала, наконец, как хлопнула дверь в квартире Дилона, но могла бы поспорить на что угодно - направляется он не ко мне. Сегодня, по крайней мере, до четырёх часов, мне не удастся увидеть его смуг-ловатое, чуть удлинённое лицо. И я прекрасно понимала, что не попадаться ему на глаза – это не выход, но пока насущная необходимость, от которой становилось тоскливо.
Часы тянулись со скоростью улитки – медлительные, неповоротливые, грузные, с отдышкой.
Жестокое всё-таки выражение «убить время». Интересно, кто его придумал и что должен был чувствовать. Наверняка, бессилие от звенящего нетерпеливого ожидания - необузданного, безудержного, раз-рушительного…
Моя решительная попытка занять себя чем-то с грохотом провалилась, причём в некоторых случаях в прямом смысле. Поход в магазин? Он как никогда насущен, но… Вдруг планы изменятся, и машины с красно-белым логотипом вздумают приехать раньше. Подобная возможность способна была приковать меня к месту не то что на несколько часов, - на несколько дней. Легко и, причём, добровольно.
Такое времяпрепровождение, как чтение вообще не рассматривалось всерьёз, поскольку приравнивалось сейчас к неуважительному отношению к литературе вообще и писателям в частности: я упиралась взглядом в написанные фразы, но не понимала ни слова. Смотрела на строчки, но видела будущее, а не выстраданное писательским талантом и трудом, но – прошлое.
Лестер – сквер… Он заполнил меня всю без остатка. Он управлял мною, словно дёргая за ниточки, страша и даруя, губя и возрождая вновь.
Не бойся, я не собираюсь тебе навязываться – в сотый раз слушал Роберт мои выводы после путешествия вглубь себя. Кого из нас двоих я уговаривала?
Просто, я подумала, что…
Кто знает, когда я смогу увидеть тебя снова, любимый. Вблизи.
Кто знает, когда мне теперь доведётся услышать твой голос. Без искажения расстоянием.
И неизвестно, когда идея согреться в лучах твоей улыбки перестанет быть мечтой. От того, что сможет быть реализована.
Роберт, не думай: я не вправе обижаться на то, что ты ведёшь себя не в соответствии с тем, как никогда мне не обещал – это нелепо и беспочвенно. Вовсе нет. Сколько нас таких, своенравно желающих наделить тебя биркой собственнического определения «мой», звучащего пугающе гостеприимно для разного рода мыслей, дерзко не прекращающих сочинять вариации на тему «вместе».
Мой Роберт…
Знаю, да. Глупейшее занятие произносить данное словосочетание вслух.


Приехавшая машина оказалась не фургоном, без ожидаемого логотипа и с одним только водителем внутри - моего возраста, представившимся Полом.
Ну, вполне себе естественно: неужели старейший английский коммерческий канал International Television News станет делать ради меня крюк и подгонять «карету в подъезду». Могла бы и сама добраться до площади, если что. Ведь главное – пройти на отведённый для прессы квадрат. Так что… Совершенно искреннее большое спасибо.
Казалось бы, не так уж безумно далеко ехать, но я успела вежливо выслушать довольно объёмную, не-сколько экспрессивную лекцию о сущностных отличиях ITN и BBC, как оказалось двух главных конкурентов в Англии в погоне за приоритетом информативности, статуса, рейтинга и прочих вытекающих.
Я рассеяно кивала, слегка поёживаясь от влетающих в полуоткрытое окно машины порывов ветра, негодуя на саму себя: зачем не закрепила волосы заколкой, а распустила их по плечам. Ведь смогла же очнуться и отойти от зеркала, перестав пытаться придать с помощью безвкусного канареечного цвета шарфа - не помню откуда взявшегося среди моих вещей – более яркий и выигрышный вид своему стального цвета пальто.
Для чего яркий? А, Клер?
В голове, как всегда царил хаос мыслей, и чтобы привести их в относительный порядок, я на минуту прикрыла глаза. А когда открыла…
Это не впечатляло, нет. И даже не ошеломляло. К ЭТОМУ напрашивался эпитет помасштабнее.
Пол присвистнул, медленно продвигаясь среди запруды из людей, микроавтобусов, ограждений, полиции, опять людей, брошенных как попало частных машин и разворачивающихся такси, ещё людей…
И так витками снова и снова.
Наконец, мы вырулили, не без помощи дорожной полиции, к месту парковки транспорта СМИ.
Эндрю – оператор ITN, возился около белого фургона форда, вытаскивая из него камеры, штативы, распутывая провода…
- Привет, - не прерывая своего занятия, произнёс он. – Впервые на таком?
- Да…
- Понятно. Это только начало. Главные звёзды прибудут ещё нескоро. Пошли.
Прихватив своё «снаряжение», они с Полом двинулись вперёд, сквозь толпу, местами такую густую, что приходилось останавливаться на каждом шагу, выискивая, нет, не проход – скорее лазейку. Я использо-вала это время вынужденных заминок на рассматривание происходящего вокруг.
Ограждения с плакатами постера «Помни меня» тянулись буквой L от самых стеклянных дверей входа в кинотеатр «Одеон» до… казалось, бесконечности. Ещё действительно было рано: работники только расстилали красную дорожку, закрывая ею серые плиты площади. Охрана занимала свои посты внутри двух полос железных барьеров, на которые опиралось столько рук, держащих фотоаппараты, книги, рисунки, фото, какие-то предметы, плакаты, надписи на которых в некоторых случаях превосходили порог разумного… впрочем, и приличий тоже. Гремели музыкальные треки из фильма, зычной голос вещал в микрофон: «Дамы и господа, добро пожаловать на премьеру...»
Старясь не споткнуться о появившееся переплетения кабелей, смахивающие на какие-то доисторические лианы, я стала смотреть себе под ноги и поняла, что мы уже пришли только наткнувшись на чью-то узкую спину. Её обладательницей оказалась Линда.
- Ничего страшного, - откликнулась она на мои извинения. – Просто стой тут, не попадайся под руку и в кадр – вот и всё.
О чём вы? Конечно, нет. И на его глаза тоже.
Солнце сегодня взяло выходной, но довольно облачное небо даже не намекало на дождь, и это радовало. Вот только пронизывающий ветер, забавляющийся с моими волосами… Извечный лондонский своенравный ветер, по-весеннему прохладный.
Я изрядно боялась, что Роберту не хватит здравого смысла одеться по погоде.
Мне не хотелось заранее думать о том, что именно я почувствую, и какой сложности будут прилагаемые усилия для того, чтобы удержаться на месте, когда я снова увижу его. Подвергать сомнениям свою решительность означало играть с огнём. Я вообще старалась не думать - делать то, что у меня никогда не получалось. Очень старалась…
- Так, всё, работаем, ребята, - внезапно донеслось до меня.
Остальные слова потонули в нарастающем шуме голосов толпы, словно по чьей-то невидимой указке ожившей и полной грудью выдохнувшей прокатившиеся на несколько улиц восклицание «Оуууу…».
Началось.
На красную дорожку ступили звёздные гости.
Вздрагивая каждый раз при подобном всплеске активности, я понимала, что Роберт, по всем правилам такого рода шоу приедет одним из последних. Обрывки разговоров, доносящихся до меня со всех сторон, только подтверждали мои догадки.
Тем временем, работа кипела, я уворачивалась от громоздких камер на плечах операторов и перепрыгивала через змейки разного калибра проводов, тянущихся за ними и за микрофонами, которые выхватывали из общих шума отдельные фразы в формате «вопрос-ответ». Мелькали лица, знакомые и абсолютно чужие, мой взгляд метался по проходящим мимо фигурам, выискивая, высматривая, боясь пропустить даже один его шаг. Широкий. Размашистый. Родной…
Свершилось: время понеслось в темпе, о котором я мечтала с раннего утра.
Бархатно и неназойливо темнело.


Прожекторы, установленные на Одеоне и по периметру сгустка сегодняшней человеческой активности, ослепляли глаза. Как и сияние улыбок Кэтрин и Меган Прескотт, Тома Фелтона, Холли Вэланс, Ника Ос-борна, Уилла Феттерса и многих-многих других приглашённых, которые вместе со своими агентам неторопливо дефелировали взад-вперёд по проложенному обманчиво мягким сукном участку славы, переходя из рук в руки репортёров, и отвечая на стандартные, повторяющие друг друга вопросы.
Щелкали затворы фотоаппаратов, тысячами маленьких светлячков мигали экраны сотовых, уши начинало ломить от буйства женских криков.
Приехала Эмили де Равин, выглядевшая очень привлекательно в чёрном пальто, на каблуках, один взгляд на которые вызывал чувство сочувствия и уважения к ней одновременно, и толпа взвилась с новой силой. Издали, обманчиво приняв её охранника за Роберта, я пожалела, что передо мной нет опоры заграждения, на которую можно было бы опереться. Несомненно, переоценка собственных сил могла обернуться для меня более, чем плачевно.
Осознание того, что за Эмили самое время появиться Роберту, на короткое мгновение вернуло относительной тишине все права.
А потом началось невообразимое.
Его приезд я почувствовала на пару секунд раньше, чем площадь взорвалась таким неистовством, засверкала таким электричеством, что казалось, даже стёкла домом в соседних кварталах сотрясались, лопались от того, что творилось сейчас в Лестер сквере.
Я ждала этого момента, но оказалась к нему совершенно не готова. Сердце подпрыгнуло, заметалось, азбукой Морзе выстукивая «Роберт, Роберт».
Роберт…
Он был одет в тонкий серый костюм и белую, с расстёгнутой верхней пуговицей, рубашку. Я словно приросла к своему месту, забыв, как дышать, но в мыслях, разорвав все сковывающие путы запретов и придирчивых отрицаний уже летела ему навстречу..
К нему.
Всегда к нему.
Смелость, неосуществимая в реальности…
Ветер ещё больше запутывал его взлохмаченные волосы… Улыбка, жест рукой, светящееся радостью глаза… Как же мне тебя не хватало. Только ты способен заполнить ту зияющую пустоту, образовавшуюся в моей жизни, в моих днях и в моём сердце. Почему же по злой иронии судьбы ты оказался именно Робертом Паттинсоном, с ворохом всего того, что прилагается к этому имени – для меня ни разу не бонусом. Почему же именно по тебе пишет целые трактаты моя тоска, а каждая слеза носит именно твоё имя.
Почему моё счастье имеет синоним Роберт.
Я стояла, спрятавшись за спины, и просто наблюдала за тем, как органично он вписывается в этот вечер, тоже впитывающий его временное присутствие: восторженно служит обрамлением его таланту, в полной мере раскрывшемуся в новой роли, в роли не Эдварда и от того, я точно знала, очень важной для него.
Ник, агент Роберта, держа в руках листы бумаги и постоянно сверяясь с написанным, почти силой, забавно хватая за рукав, оттаскивал его от журналистов, перебравших время, отпущенное для каждого интервью. Сам Роберт что-то смущённо говорил им и устремлялся к следующим.
Уже почти час он кружил по красной дорожке от одной группы людей к другой, иногда переходя почти на бег. В диком темпе чередуя эти свои действия, он подписывал всё, чем его атаковали – включая игрушки и даже посуду – иногда заимствуя у толпы маркеры с возгласами: «Я сейчас верну, можно?»; фотографировался, смешно приседая, чтобы попасть в кадр с просто обезумевшими от счастья фанатками, причём в большинстве случаев забирая из их рук фотоаппарат и собственноручно щёлкая затвором; пытался что-то отвечать на выкрикиваемые вопросы.
И улыбался, улыбался, улыбался…
Мне казалось, что после такого выброса адреналина у него обязательно должна потом болеть голова. Несомненно, он чудовищно устал от грохота музыки и бешеных воплей, от этих замираний перед камерами, от попыток понять то, о чём спрашивали его журналисты. Он вытягивал к ним шею, сразу становясь серьёзным, как-то по-детски поднимал вверх или хмурил брови, стараясь услышать и осознать. Потом, как всегда шутил, комкал свой фирменный бардак на голове, хитро поглядывал на Эмили, тоже опрометчиво снявшую пальто и оставшуюся в коротком чёрном гипюровом платье…
По резко воцарившемуся вокруг меня нервному оживлению можно было сделать вывод, что сейчас Роберт в очередной раз должен оказаться около нас. Я ещё глубже забилась за спины..
Он не заметил меня. Опять. Разговаривая, скользнул взглядом по окружающей толпе, в том числе и по тому месту, где я стояла, развернулся и уже вновь общался с кем-то из своего окружения, заложив руки в карманы, широко расставив свои длинные ноги и слегка покачиваясь из стороны в сторону.
Последний круг, совместные снимки с Эмили, прощальный короткий фирменный взмах руки…
Всё.


С уходом главного героя, для большинства присутствующих сегодняшний праздник был завершён.
Ну, вот… Рада? Неужели нет? А что не так? Ты же этого хотела, Клер, прячась за каждой спиной! Определись, наконец, что тебе нужно! – почти кричал внутренний голос.
То, что мне нужно ещё недавно стояло напротив меня, и было так рядом, а теперь решительным шагом вернулось на свою орбиту.
У того, что мне нужно совершенно бездарная интуиция.
И, наконец, «то, что мне нужно» – именно так я хотела бы, чтобы он сказал обо мне. – мысленно кричала я в ответ.
Продолжить этот болючий несуразный диалог не дала чья-то рука, легонько тронувшая меня за плечо.
- Мисс…
Незнакомый мне высокий широкоплечий человек с мягкой улыбкой и волевым подбородком наклонился к моему уху, старясь пробиться сквозь всеобщий гвалт голосов.
- Мисс, будьте добры… с вами хотят поговорить. – Подчёркнуто вежливое поведение, но пальцы твёрдо сжимают мой локоть.
- Кто? Роберт?- Что ещё могло прийти мне в голову? Только то, что никогда оттуда не выходило.
- Я провожу. - Он не ответил, только подтвердив тем самым правильность моей догадки.
Сделка с собственной совестью.
Этого мне ещё не доводилось испытать. А если посчитать это тем, вчерашним стуком? Ведь повернула же ручку... Чтобы поставить все точки над «i», чтобы уж знать наверняка.
Чтобы не мучиться открытым финалом и всё ещё неопределённостью жанра.
Ведь не я первая - он позвал… Так легче? Нет, не особенно.
Не особенно правильно перекладывать ответственность на другого.
Вообще-то, недопустимо.
И вся сложность была не в том, что я покорно зашла в разноцветное шумное чрево кинотеатра, поднялась по ступеням и остановилась около чуть приоткрытой двери, с пробивающимся из-под неё светом - сложно было принять решение для себя за эти пару минут, что я уйду, смогу уйти, как только почувствую хоть малейшее подтверждение того, во что я всегда спешила поверить из-за страха разочароваться в обратном.



********

Распахнутая, а потом снова притворённая дверь, но уже за спиной, потому что я внутри – внутри комнаты, внутри его запаха, его тепла, внутри его объятий.
- Ну здравствуй, - шепнул Роберт, ещё крепче прижимая меня к себе. – Здравствуй, Клер. Я безумно скучал по тебе…
- Роберт… - Впервые за двое суток я по-настоящему смогла дышать. Да что там – смогла понять, что живу, что живая. Словно что-то разжалось внутри и выпустило меня на волю из капкана мрачной тоски и холодного одиночества. Всё отступило на задний план. Ощущение острой необходимости его рук и губ просто зашкаливало.
- Роберт…
- Да. Да. Да… Я помню, что тебе нравится… Не сомневайся, я всё помню… Клер, ну что ты, не плачь…
Я не чувствовала слёз, но он что-то вытирал с моих щёк своими осторожными длинными пальцами, что–то собирал губами. А я не хотела отрывать своё лицо от его груди, не хотела отпускать его пиджак, который мною сейчас безбожно мялся. Кажется, я изрядно портила его Гуччи, буквально повиснув на нём, а он держал меня, держал, оторвав от пола.
Я словно вернулась в позапрошлую ночь. Восприятие мира на тактильном уровне… Да что такое мир, когда ты так близко, когда мои пальцы в плену твоих волос, когда сердце поймано сетями твоих ресниц, когда минуты – в растяжение…
- Я видела, как ты чихал… Ты болеешь? Десять градусов…– Голос сорвался, я снова не могла говорить длинными фразами. На меня накатило дежа вю.
На меня просто накатило. Наверное, меня трясло. Я чувствовала себя одним сплошным куском скотча, который намертво приклеился к Роберту.
- Тише-тише, всё хорошо… - Он гладил меня по волосам, и по звучанию его голоса я понимала, что он улыбается. – Давай так: сейчас я, по обыкновению, буду болтать какую-нибудь чепуху, а ты пока успо-каивайся. Только ответь на один вопрос, ладно? Почему ты здесь?
Немалое удивление всё равно не способно было перекрыть тот всплеск радости, что обрушивался на меня с каждым его прикосновением, с каждым произнесённым словом.
- Что? Ты же позвал…
- Нет, раньше,- мягко и терпеливо объяснил он. – среди прессы. Я хотел, чтобы ты была со мной в зале… Ладно, уже не важно. Я мало что соображаю сейчас… на ногах с 6 утра. Мне вообще казалось, что я где-нибудь усну. Знаешь, я сейчас такой: кто я? что я? – Он хмыкнул и, положив подбородок на мой затылок, продолжал говорить обыденным тоном, словно моё неподобающее поведение не вызывало у него ни малейшего удивления. - Хочешь признание? Я почему-то решил, что на сей раз будет закрытая премьера в каком-то маленьком кинотеатре. О том, что все будет настолько шикарно, я узнал уже слишком поздно, и я сказал: «Что, все будет проходить в Лестер-Сквер? Черт, надо было хотя бы галстук одеть»… Нет, я честно думал, что все будет очень скромно. Но, в конечном результате, все приобрело масштабные размеры. Как всегда… Клер, - внезапно другим тоном добавил Роб. – прости, у меня только пять минут…
- Я попросила своего соседа… - шмыгнув носом, не очень внятно сообщила я. Заявление абсолютно не к месту и с большим запозданием. Должно быть, я расслабилась сверх меры, нужно собраться, вернув себе самообладание, а то ведь так и надоесть недолго – он может посчитать меня истеричкой.
Как пять минут? Только?!


- Если он не старик, то моя ревность тебе обеспечена. Держи платок. – Он чуть щурил свои искрящиеся теплотой переменчивые глаза, - от яркого света или от усталости - а я занималась любимым делом: ласкала взглядом каждую чёрточку его лица… Взглядом. Что же ты так несговорчиво, моё смущение… Не удержавшись, я всё же робко потянулась, чтобы поправить совсем уж разметавшиеся пряди его волос. И отдёрнула руку, испугавшись своего хозяйского жеста. Неужели для меня становится нормой…
Я привыкаю?
Если Роберт что-то и заметил, то предпочёл не акцентировать.
- Мне с Эмили сейчас на сцену, потом пресс-конференция, дождись меня… Серьёзно, нам надо поговорить.
Я кивала, выхватывая из всего предложения слово «дождись». Глупый, я ждала тебя два года… Роберт, пожалуйста, не дай мне уйти - исключи все причины.
Мне нестерпимо захотелось поделиться с ним наболевшим, снова уткнувшись лбом в серый лацкан. Снова замирая в его руках.
Подлое толстое сукно пальто, если я его сниму – это будет очень пОшло смотреться?
- Я слушала твою надиктовку.
- Дурацкая мысль… - тут же отозвался Роб. - прости за неё.
- Почему?
- Потому что – дурацкая. В моём стиле. Я жалею, не надо было… - пояснил он.
- Что? - В одно мгновение свет в комнате перестал казаться ярким, всё как-то потускнело и сжалось.
Не надо было? Жалеешь… О сегодняшней встрече ты так же…
Оказывается, сделать шаг назад оказалось проще, чем я думала, трудней давалась попытка сохранить вид безразличного восприятия его слов.
- Клер…
Что–то в его голосе заставило меня вздрогнуть.
Роберт не двинулся за мной следом, он просто стоял и смотрел на меня – неотрывно, пристально. Тем самым своим знаменитым наэлектризованным, магнитным взглядом, от которого способны были разо-рваться лампочки и выйти из строя бытовые приборы. Тем самым, увернуться, сбросить сладкий плен обаяния которого не сможет никто.
Этот взгляд вмещал в себя двухчасовые страстные объяснения в любви, приторные потоки слов типа: «я хочу тебя», неисчерпаемые ласки и обжигающие, но нежные поцелуи. Всё это было в нём… Было что-то непостижимое, исключающее мыслительные процессы напрочь, кроме крутящейся в голове одной-единственной хаотичности: смотри так, смотри, смотри…
С пугающей лёгкостью он умело подцеплял на крючок - не спрыгнуть, не дёрнуться.
- Не надо, Роберт. – Не поможет. Бесполезно. Пьянящее понимание этого и нешуточный страх.
- Что именно не надо? – Он, казалось бы, даже не моргал.
- Ты знаешь… Не играй со мной.- Мне показалось, что я припёрта к стене, поймана в ловушку.
- Здесь не съёмочная площадка, о чём ты, Клер?
Его взгляд уже крепко-крепко обернулся вокруг меня тёплым коконом желания и неумолимо тянул к себе.
Ближе… Ближе…
- Роберт…
- Что, моя радость? – Голос. Он, словно включил самого себя на полную мощь, вызывая меня на ответную реакцию.
- Прекрати, пожалуйста…
Короткое движение языка по губам. Мягкая полуулыбка.
- Я ещё даже не начал.
Невозможно, жарко, сердце пульсирует явно не в том месте, где ему положено находиться.
- Роберт, зачем ты так? Хочешь узнать степень своей власти надо мной? – Я не понимала, что говорю, я просто хватала любые слова и пыталась за ними спрятаться, в то время, когда он словно разбирал и со-бирал меня вновь.
- А как насчёт твоей власти надо мной? Почему ты боишься подумать об этом? Не убегай от меня, Клер. Ты так искренне веришь в своё «не верю»… Так осознанно отдёргиваешь себя, когда хочешь ко мне прикоснуться. Мне ведь тоже может быть от этого больно. Подскажи, как внушить тебе… Боюсь, что пяти минут мне не хватит… Нет, только не спрашивай: серьёзно ли я. Обычно я смеюсь исключительно над собой. И, поверь, сейчас мне не до смеха.
Наши глаза вбирали друг друга без остатка.
Я не знала, что такое бывает, что существует поцелуй взглядов – глубокий, страстный, беспощадный в своём властном подчинении.
Не знала, что с ним возможно всё.
От осознания, что детские игры со старшими братьями закончились, захватывало дух.
Разный Роберт. Новый Роберт. Незнакомый. Дерзкий. В которого я тоже стремительно и отчаянно влюблялась.